Тихая Мелодия — «Gift»

— Шикагэ-сама? — не слишком уверено позвала леди Карин, подчёркивая свои слова тихим вежливым стуком. — Вы спуститесь для встречи?       За прошедшие несколько лет приемная дочь Мегуми Ямитсэки замечательно похорошела, из немного угловатого подростка превратившись в по-настоящему красивую женщину, способную вызывать восхищение с первого взгляда: элегантная стройная фигура, длинные золотые локоны и яркие глаза. Ее ровная светлая кожа будто бы мерцала на фоне чёрных клановых одежд. Она была известна как весьма темпераментная, резкая и опасная особа, которой не стоило перечить без особой необходимости. Сейчас, впрочем, ни одно из упомянутых качеств не прослеживалось в ее поведении, — даже напротив, зрачок окружала непрозрачная пелена какого-то трепетного раболепия, граничащего со слепым обожанием.       Мужчина, молчаливо сидящий в центре поистине богато и роскошно убранных покоев, бережно держал в своих руках небольшую музыкальную шкатулку, которая наигрывала простенькую нежную мелодию. Эту вещь, несущую голос прошлого, пробуждающую человеческие чувства, ему с одинаковой силой хотелось стереть в прах и осыпать поцелуями. — Я опоздаю, — холодным тоном, не терпящим возражений, отозвался глава клана Ямитсэки. — Начинай без меня.       Карин хотела что-то сказать, но осеклась и ограничилась коротким поклоном. Это было правильно, потому что его слова не должны были подлежать обсуждению.       Иному, носящему маску смерти, ничего не стоило вызвать у любого человека неописуемый страх или же невыносимое влечение. Сила, сравнимая разве что с божественной, — он недаром назвал себя именно таким именем. Поистине демоническое тщеславие. Однако существовало кое-что, что даже Шикагэ-сама выводило из равновесия.        Он в некотором раздражении захлопнул шкатулку, обрывая ее мелодичное ласковое пение. Невыносимо нервирует. Сколько лет уже прошло, а этот мальчишка, Митсури, никак не желал исчезнуть. До сих пор продолжал жить под кожей, смазывать восприятие, искажать сознание, — и, что самое мерзкое, все ещё продолжал любить. Все внутри него откликалось лишь на одно слабое эхо имени «Наоми», что не могло не вызывать злости.        Печать, доселе удерживающая демона в неволе, рухнула довольно давно, когда на беглую принцессу, своей собственной магией расплатившуюся за здоровье любимого, и ее спутников напали. Кэрел переместила Дженни и леди Китамура, но не стала рисковать, чтобы спасти наследника Ями-но-Шин, прикрывавшего их поспешное отступление. В результате Митсури победили. Однако убили его, к большому облегчению демона, далеко не сразу. О, нет. Предварительно минуло несколько чертовски долгих недель, будто нарочно призванных доказать этому самоуверенному мальчишке, что ад на земле существует.        Когда Митсури наконец собрались заживо сжечь (он уже едва ли напоминал человека к тому моменту), его охватила дьявольская ненависть, рождающаяся от переплетения ужаса и жажды мести. Слишком много тьмы. Измученное долгими пытками сознание Ямитсэки не выдержало — и последний круг магической печати рухнул, выпуская алчное тёмное существо, столь долго разделяющее тело с наследником Ями-но-Шин.        Демон Сладострастия ликовал, будучи уверенным, что он наконец получил долгожданную свободу. Он честно считал, что упрямый мальчишка умер в момент, когда его глаза окрасились первобытной мглой. Что Митсури Ямитсэки уже не существовал, когда новый обладатель его тела с самозабвенным блаженством, весьма кровавыми методами заставлял раскаяться всех присутствовавших на казни.        А оказалось, что нет. Куда уж там!.. Ямитсэки до сих пор подавал признаки существования. Иногда в человеке даже оказывалось достаточно сил, чтобы вернуть тело себе, — ненадолго, правда, на пару минут, но уже одно это безумно настораживало и мешало. Неслыханное что-то. За свою долгую жизнь демон ещё не встречал кого-то, кто настолько беспардонно путал все его планы.        Демон не отрицал, что носители в некотором роде влияют на него. Это все равно, что одежда, отказывающая определённый эффект на настроение. Например, когда он разделял тело с леди Юкари, озлобленной, полной ненависти, мечтающей лишь о мести за свою раннюю смерть, он — пожалуй, даже они вдвоём с этой женщиной — творили по-настоящему страшные вещи. Жажда кровавых зрелищ и тёмных наслаждений не знала границ и пределов, стирая все законы морали. Наверное, было бы справедливо сказать, что присутствие демона открывало дорогу к исполнению самых низменных желаний носителя, в конце концов превращая человека в раба собственных страстей и растворяя сознание одержимого в бесконечных грехах.       Обычно проходило два или три месяца прежде, чем мысли и чувства хозяина тела окончательно угасали, давая Цубаки (демон предпочитал это имя) возможность стать полноправным хозяином положения. — Как же с тобой сложно, Митсури-кун, — тихо поморщился глава клана себе под нос. — Одни проблемы.        Мало того, что этот малолетний идиот истрепал своё тело, этот изначально столь красивый сосуд… да так истрепал, что чинить пришлось несколько месяцев… Так этот мелкий ублюдок ещё и поразительной моногамностью отличился. До сих пор, вон, свою ненаглядную принцессу любит без памяти. Причём настолько сильно любит, зараза, что Цубаки, хотел он этого или нет, ощущал вулканические эмоции Митсури. Невыносимо. Он ведь Демон Сладострастия в конце концов, а проклятая любовь лишила его удовольствия.        Он мог бы легко взять любого человека, которого бы пожелал, — для этого достаточно одного-единственного взгляда. Поселить слепое обожание или животный страх в глубину чужих глаз — очень легко. Только это не имело смысла, потому что не приносило настоящего удовлетворения. Из-за проклятого мальчишки Митсури, глава клана Ямитсэки, Шикагэ-сама, маниакально жаждал только одного человека. Одну девушку. Этот образ так и стоял перед глазами, откликаясь раскатами жидкого пламени, терзая восприятие, путая мысли. Красивые тела и мысли не приносили наслаждения и едва ли возбуждали. Нет, кого-то иного ему не нужно было. Только лишь ее. «Наоми…».        Мучительная страсть, которую невозможно было утолить, алчно вырывала крохи удовольствия из связи с другими женщинами или мужчинами. Иногда это почти превращалось в пытку. Однако искать девушку не представлялось демону возможным, потому что он отлично понимал: стоит лишь увидеть ее лицо, как мальчишка Ямитсэки, и без того причиняющий неудобства, станет ещё сильнее. Едва ли Цубаки справился бы с его чувствами.       Демон, отвлекаясь наконец от безрадостных раздвоений, вспомнил о встрече с несколькими феодалами, на которой он должен был присутствовать и на которую столь безбожно опаздывал. Поморшившись, он ещё раз медленно провёл кончиком пальца по бирюзе, украшающей шкатулку, подаренную принцессой в честь праздника Восходящей Луны. Наверное, надо было бы уже идти.        Тут справедливости ради стоит заметить, что мелкий поганец во многом подпортил Цубаки возможность развлекаться. Например, вместе с Юкари было забавно устраивать массовые убийства, кровавые представления, изобретать новые пытки. Сейчас все очарование прошлых мер померкло, и Шикагэ в принципе ничего подобного не делал. Почему? Да из-за Митсури опять, чтоб его. Ему, видите ли, слишком омерзительно нечто подобное. Не было в нем изначально ни капли садизма, столь свойственного членам этой чокнутой семейки. Нельзя подтолкнуть к тому греху, тяги к которому нет в душе носителя.       Пока Цубаки удавалось успешно манипулировать лишь тщеславием Митсури. То, что демон под видом иного, носящего иероглиф смерти на маске, делал для расширения влияния клана Ямитсэки и укрепления его могущества, тоже было продиктовано лишь внутреннним желанием не-совсем-живого (и не мертого) обладателя тела. О, Митсури был тот ещё воображала. Он и раньше часто думал, что пост главы клана должен принадлежать ему.        Хотя бы осознание собственной власти ласкало голые нервы, даруя какое-никакое упоение. Страх был приятен — словно наркотик. Крики тоже иногда звучат так, что это напоминает бесконечную прекрасную песню ни о чем. Правда ведь, Митсури-кун?       Цубаки не сумел бы так долго и изощренно убивать леди Мегуми, если Митсури не хотелось этого: хотя бы когда-то, хотя бы на неосознанном уровне.        Он ещё раз фыркнул и, ещё раз поправив волосы, вышел из комнаты. Заниматься делами даже немного весело, если постараться не думать о причинах и следствиях.       Если перестать видеть укоряющие синие глаза, то и дело пылающие в глубине груди.