Тихая Мелодия — «Gift»

      Все мы желаем быть прощёнными за свои грехи. Я не исключение. Нет человека или иного, который не слышал бы укоряющего голоса своей совести хоть изредка. Я знаю, что часто поступаю плохо, и это кажется замкнутым кругом, из которого нет выхода. Мне хотелось бы исправиться и стать лучше, но ещё больше мне хочется получить чужую любовь. У меня несносная, мерзкая природа. Если эгоистичное желание потребует жертв — что ж, я запятнаю себя ещё раз. Столько, сколько потребуется. Даже если после этого упрёки снова обрушатся на восприятие, даже если потом будет тяжело спать, в каждый конкретный момент я готов отринуть сожаления.        Карин легкомысленнее, чем я, но при этом гораздо сильнее. Люди привыкли думать о нас как об одном человеке, разделенным между мужским и женским телом, но это не совсем так. Конечно, каждый из нас не мыслит себя без другого, — и это чистая правда. Я безумно люблю свою сестру; я могу быть уверен, что она всегда поймёт и поддержит меня, что она всегда останется на моей стороне, чтобы ни случилось. Нередко наши мысли сходятся, и в танце или в бою мы и впрямь действуем как один человек. Однако глупо думать, что мы полностью идентичны во всем, кроме строения тела.       С детства она была эмоциональнее и потому, пожалуй, несколько агрессивнее. Но об этом времени больно даже вспоминать. Мы никогда не говорили с сестрой об этом с тех пор, как леди Мегуми милостиво дала нам фамилию Ямитсэки. Иногда мне кажется, что Карин и вовсе не помнит, что для неё эти страшные события стёрлись или почти стёрлись, и это меня очень радует. Я сам помню не все. Но даже то немногое, что осталось, иногда сводит меня с ума. Мне тяжело заснуть без алкоголя, потому что в тишине я начинаю думать и мрачные картины одна за другой всплывают перед мысленным взором.       Мы родились в Лотарейте. Это самая отвратительная страна на континенте: культ бога войны, неограниченная власть сильных над слабыми, постоянно льющаяся по пустякам кровь, всюду грязь и вонь. Кровную мать описать не могу — ее как будто вообще не существовало; какая-то бледная тень и только. А вот отец был настоящим ублюдком. Я помню, как нам постоянно было страшно, как мы пытались от него прятаться. Он много пил, у него часто бывали столь же омерзительные друзья, и практически каждый день нам приходилось терпеть его пьяные выходки и побои. Мы несколько раз убегали, но были ещё совсем малы, поэтому далеко уйти не получалось: нас все равно находили и возвращали. И зачем мы вообще были ему нужны? Чтобы было, кого поколотить после тяжёлого дня?       Я помню это… Бог Всевышний, почему я об этом помню? Если отец и его знакомые собирались вместе, вечер обязательно заканчивался тем, что какую-нибудь несчастную девушку пускали по кругу. У лотар нет понятия «проститутка». Там каждый мужчина может беспрепятственно взять то, что хочет, если у него хватит сил, и за это не будет никакого наказания. Женщины так кричали. Эти жалобные надрывные вопли вперемешку с всхлипами и мольбами до сих пор стоят в моих ушах. Сколько нам с сестрой было лет?.. Пытался ли я вмешаться каким-то образом, или мне было слишком страшно? Не могу ответить. Может, к лучшему. Мне было бы нестерпимо осознать, что на самом деле я бездействовал.       Мне кажется, Карин даже семи лет не исполнилось, когда он впервые попытался ее принудить. Мы сначала не поняли, что происходит. А когда до меня дошло, то тут уже стало не до страха. Я бы скорее умер, чем позволил ему сделать это с моей сестрой.       Тогда я впервые нанёс другому человеку рану. Это был обычный нож, но, видимо, отец был пьян и вообще ничего подобного от меня не ожидал. Я хотел достать до глаза, но в итоге просто порезал ему лицо рядом с глазницей. Мы сумели убежать. Мы убежали так далеко, как могли, надеясь, что в этот раз нас не найдут. Потом Карин всю ночь рыдала, тряслась и пыталась прижаться как можно ближе. Я гладил ее по голове и пытался утешить, но мне было так страшно, что она ощущала мой страх и не могла успокоиться. Я боялся не из-за наказания, которое неизбежно последует. Нет. Если отец хотел сделать это с Карин один раз, то может попробовать сделать снова. А в тот день мне просто очень повезло, и я вполне отдавал себе отчёт в этом. Он сильный воин в конце концов. Я не сумею защитить ее во второй раз: скорее всего он просто меня прибьёт, и все.       Она произнесла это первой. Глядя в ночную темноту покрасневшими от слез глазами, жалобно стискивая пальцы на моей руке, она сквозь зубы сказала каким-то совсем чужим, хриплым от ненависти голосом:  — Ник, давай его убьём.        В первое мгновение мимолётно возникло удивление. Я не ожидал от неё такого. Но отторжения не появилось. Мысль о том, что он прекратит существовать, показалась даже… приятной.  — Но мы не сможем, Карин, — тихо заметил я. — Он гораздо сильнее нас.  — Подмешаем что-нибудь в вино, — она легко пожала плечами. — Или сделаем это, когда он напьётся и будет крепко спать. Давай сделаем это вместе?.. И убежим! Убежим далеко-далеко, чтобы нам не приходилось больше возвращаться никогда!        Мы подумали об этом. Настолько серьёзно, насколько дети вообще могут спланировать убийство. Я согласился с ней, что жить без него, стать наконец свободными, было бы очень хорошо.       И мы сделали это. Вместе, как и хотели.        У нас все получилось.        И знаете что?.. Я этому рад. Вы можете считать меня кем угодно, но я не испытываю ничего, кроме облегчения, когда повторяю про себя: «Мы его убили». Он не заслуживал того, чтобы жить. И я действительно очень рад, что мы прикончили этого ублюдка прежде, чем он изнасиловал мою шестилетнюю сестру. Тогда я понял, что если будет нужно, чтобы защитить ее, я убью сколько угодно людей. На самом деле это не так уж сложно, как кажется. Грязно. Липко от крови. Страх и жгучая ненависть сплеталась в наших лихорадочных судорожных ударах, когда лезвия раз за разом вонзались в чужую плоть. Мы думали только о том, что больше он не сможет нас мучить, и в этом звучало только облегчение, не обременённое ни каплей раскаяния.       Конечно, то, что мы пережили дальше, тоже было омерзительно и больно. Мы не видели ничего хорошего в своей грязной нищей жизни. Этот постоянный голод, холодные зимы, частые болезни, кровь на босых ногах… Помню, мы были так голодны, что ловили тощих городских крыс и ели их. Иногда даже сырыми. Слишком сильно хотелось есть, а огонь не всегда удавалось добыть. Иногда мы воровали еду, и люди швыряли в нас камнями, грозясь убить. И ещё постоянный загнанный страх, что нас найдут, что нас накажут за то, что мы сделали, — и жестокость. Жестокость всюду, куда ни брось взгляд. Всюду крики, побои, насилие. Как будто в аду. Без возможности спрятаться. Мы двое всегда были единственным, что было у нас.        Милосердие леди Мегуми стало настоящим чудом. Чем она вообще руководствовалась?.. Подозреваю, конечно, что нашим магическим потенциалом, но в Глассерде тоже можно было найти много одарённых детей, которые к тому же не вели бы себя как парочка дикарей. Естественно, мы полюбили леди Мегуми почти сразу. Она никогда нас не била, не причиняла боли, ее руки были мягкими, а голос — ласковым. Она дала нам то, чего у нас никогда не было, — заботу. Нормальную жизнь, которая тогда представлялась чем-то невероятным, каким-то сладким миражом. Мы пытались забывать о том, что всего лишь принятые дети, не кровные, и старательно притворялись, что госпожа Ямитсэки и есть наша настоящая мать. Так было гораздо легче не думать обо всем пережитом и не вспоминать о боли.       Может быть, для Карин этот усердный самообман и в самом деле обернулся к лучшему, и она правда не помнит всего угрожающего уродства нашего прошлого. Хотя, конечно, это никак не прошло бы бесследно. Взять хотя бы тот факт, что она не может терпеть прикосновения мужчин. Говорит, один вид их тел вызывает у неё отвращение. Ну, кроме меня и нашего приемного отца. В принципе я ее вполне понимаю.       Прошлое отразилось на пристрастиях каждого из нас. Я сам наоборот сплю только с мужчинами. И совсем не потому, что женщины кажутся мне непривлекательными. Нет, дело в том, что я прекрасно помню эти жалобные слёзы и вопли. Мне становится жаль девушек, едва мысли о них с эротическим окрасом мелькают в голове. Секс так или иначе причиняет боль, и я отлично знаю, что быть нежным просто не умею.       Да, это низко. Что делать, мы с Карин почему-то очень похотливы. Это ненасытное желание заставлят чувствовать себя животным. Но по крайней мере я честно предупреждаю о своих пристрастиях. Кроме того потом, когда возбуждение уходит, мне действительно становится стыдно за свою жестокость, и зачастую я плачу куда большую сумму, чем это изначально оговаривалось. Это ничего не искупляет, но что мне делать с тем, кем я стал?       Говоря по правде, у меня не было ни одной причины, чтобы жить, кроме преданной любви к семье. Карин чувствовала бы себя одинокой, если бы я прекратил существовать, а леди Мегуми и ее муж скорее всего расстроились бы. У меня не было никакой своей цели, и собственный характер казался мне недостойным и омерзительным.       Мне хотелось бы исправиться, но я не понимал, в какую сторону для этого нужно двигаться. Знания?.. Я учился. Поверьте, мы учились очень много. К тринадцати мы, никогда не умевшие даже писать и читать, в плане образования мало в чем уступали детям других местных аристократов. Поверьте, это совсем не было легко, и не все даётся по щелчку пальцев. Особенно эти проклятые танцы. И все равно, сколько бы мы ни старались, Митсури все давалось лучше. Все равно наследником оставался он. Милосердие?.. Что мне делать, если во мне его нет? Как внушить себе качество характера, которым ты не обладаешь? Каким образом? Может, нужно просто перестать пить и меньше времени проводить в борделях? Вероятно. Но вот только без алкоголя мне быстро становится совсем плохо, а если я не стану выплёскивать это кипящее внутри жгущее желание через секс, то, боюсь, это окончательно сведёт меня с ума или заставит искать другой способ.       Проклятие, да это даже звучит смешно и нелепо. Само мое существование причиняет боль. Стоит задуматься, как мне делается больно и я хочу немедленно выпить. Я ведь не испытываю никакого наслаждения от чужого страдания, мне не нравится унижать других людей, но менее несносным мой характер от этого не становится. Ненависть и неприязнь к себе очень утомляют.       Так было до того момента, как для меня открылось самое прекрасное чувство на свете.        Это произошло, когда леди Аоки Юдзуки гостила у нас с тайной дипломатической миссией. Мама занималась этим вопросом лично, поэтому мы с Карин даже не участвовали в переговорах. Сестрица, как и всегда, погналась за какой-то симпатичной мордашкой из прислуги, а я отрабатывал чертовы па. Ненавижу я эти местные танцы!.. Напрасная трата времени и сил, черт побери. Я не понимаю, почему их возвели в ранг какого-то своеобразного культа. В общем, это я к тому, что, тренируясь наедине с собой, в выражениях я никогда не стеснялся.        Приземляясь на носок из особенно сложного замысловатого пируэта, который, разумеется, не удался ни с первого, ни со второго раза, я выдал такую длинную витьеватую конструкцию (потому что больно вообще-то!), что это объединяло почти все имеющиеся в глассердском языке матерные слова. И в ответ вдруг донёсся тихий звонкий смех, приглушённый, надо понимать, веером или рукавом. Я разозлённо обернулся, готовясь ответить враждебностью на это.  — Простите, — торопливо, предупреждая мою ругань, выдала юная леди Юдзуки. — Простите, пожалуйста, Ямитсэки-сан, я не имела намерения вас оскорбить. Просто я даже не подозревала, что эти конструкции могут сочетаться подобным образом…        Я фыркнул, красноречиво закатив глаза. Эта леди была такой маленькой, милой и улыбчивой, что вся злость быстро улетучилась и растаяла. А ещё она была очень красивая. Да, если я сплю с мужчинами, это ещё совсем не значит, что я неспособен оценить женскую красоту. Мне понравилось то, что в ее зелёных глазах не отразилось ни капли презрения, которое столь часто возникало в выражении аристократов, когда они смотрели на по сути безродных принятых детей.  — Вы тоже извините, Юдзуки-химе, — поэтому и ответил я вполне вежливо. Кажется, я даже ощутил некоторый намёк на смущение. — Я не ожидал увидеть кого-нибудь здесь и сейчас, поэтому и позволял себе подобную речь. Я не хотел оскорблять ваш слух, — как видите, мы с сестрой вполне умеем вести себя адекватно.        Она махнула рукой, будто желая сказать, что подобные мелочи не стоят внимания. Какое снисхождение. И что, обойдёмся даже без брезгливо сморщенного носика? — Все в порядке, — доброжелательно уронила леди Аоки. — В конце концов национальные танцы действительно вызывают эмоции, которые с трудом можно описать при помощи одних лишь литературных выражений. К тому же пируэт на самом деле очень сложный. Я тоже потратила множество усилий и нервов, чтобы изучить его, — она осеклась и, выждав недолгую паузу, тихо предложила. — Если вы желаете, я могу помочь вам с этим.        Я слегка недоумевающе вскинул бровь. В ее тоне не мелькнуло ничего насмешливого и презрительного. Опять же, то, что мы с сестрой достаточно вспыльчивые, ещё не значит, что мы глупые и совсем не умеем анализировать чужие эмоции. И весь мой опыт и интуиция в этот момент говорили, что в стоящей напротив девушке нет ничего фальшивого и притворного. — С чего вдруг такая доброжелательность? — насмешливо уточнил я. — Ямитсэки и Юдзуки никогда не ладили между собой. Ваш отец даже не соизволил лично приехать для переговоров с моей матерью.        Она поджала тонкие губы в выражении лёгкой досады.  — Предрассудки, Ямитсэки-сан, — Аоки даже покачала головой. — Если даже наши родители подтверждены им, — ого, то есть даже без указания на то, что мы приёмные? Как мило с ее стороны. — То мы необязаны повторять их заблуждения. Лично я никогда не против новых знакомств.        Кажется, именно тогда я ощутил это впервые. Это болезненное и вместе с тем яркое чувство, толкнувшееся с внутренней стороны груди. Если бы мне потребовалось описать поведение человека, который идеален, я бы рассказал о том, как вела себя леди Юдзуки. Такая вежливая, но не подобострастная, гордая, но не горделивая, готовая отстаивать свой собственный взгляд на вещи. И добрая, такая добрая...  — Приятно слышать, — я не нашёлся, что ещё сказать. Мне даже захотелось улыбнуться, просто потому что собеседница вызвала расположения. Обычно я или скалюсь, или фыркаю, но никак не улыбаюсь. — Это очень необычные мысли для особы вашего статуса.        Потом мы ещё немного поговорили, и она показала мне тот самый трижды неладный пируэт, который у неё получился с ювелирной точностью и необыкновенным изяществом. С каждой секундой нашего знакомства она казалась все более милой и очаровательной — и я понятия не имел, как справиться с возникающими эмоциями. Непривычно светлыми, целостными, как будто бы совершенно чуждыми нашей с сестре тёмной диковатой природе. Ничего общего со страстью и вожделением. Скорее просто… восхищение.       Я не позволял себе никаких двусмысленных глупостей — у меня даже не возникало порывов их говорить. Напротив. Как будто мое место занял совсем другой человек, с иными, куда более привлекательными свойствами характера. Обычная для меня линия поведения не вызывала ничего, кроме отторжения, — как будто рядом с ней я действительно менялся до неузнаваемости. Все хорошее говорило с неожиданной силой, а все плохое скрылось глубоко внутрь. — Надо же, — спустя какое-то время доброжелательно уронила леди Аоки. — Про вас с сестрой столько дурных слухов. Но вы показались мне вполне милым господином и приятным собеседником.       М-да… и как тут скажешь, что большая часть слухов абсолютно оправдана? — Ну, вы же не верите во всю ерунду, что болтают? — с тихим смешком уточнил я, внутренне желая, пожалуй, только провалиться сквозь землю.        Боже, мне стало до такой степени стыдно и мерзко от самого себя…       Мы ещё несколько раз проводили время вместе, даже ходили гулять, что для меня было чем-то совсем уж диким и необычным. То самое, что поселилось в глубине груди, причиняло все больше боли. Однако впервые за много лет никакая тяжёлая вина меня не душила, сжимая костлявые ломкие пальцы на сердце, и возникла иллюзия, как будто правильный путь наконец стал чем-то менее абстрактным. Я не знал, что мне делать с этим, и боялся вверить себя этому запевшему во всех венах внутреннему голосу.       Это трепетное восхищение, свободное от грязных мыслей, проникло в самую глубь моего существа. И мне было страшно разрушить его своей внутренней тьмой. Мне хотелось бы чаще быть рядом; хотелось бы узнать об этой милой девушке все мелочи; заставлять ее улыбаться. Но я боялся, что если наши взаимоотношения станут более близкими, я просто не справлюсь с собой.       У меня, повторюсь, отвратительный характер: я до ужаса ревнив и эгоистичен, я вспыльчивый, жестокий и агрессивный, не всегда хорошо контролирую себя. Если это продолжится в таком духе, так я же кидаться начну на всех, чьи взгляды в ее сторону мне не понравятся. Не говоря уже об этой отвратительной низменной похоти!.. А если я причиню ей боль? Если в какой-то момент заставлю страдать? Мысль об этом нестерпима. И вопли снова поднялись из глубины сознания — только теперь в них мне слышался голос леди Аоки. Я просто хочу быть прощённым!        Я хочу быть прощённым ее прикосновением, ласковым взглядом и добрыми словами.        На самом ли деле это то, к чему монстру, вроде меня, нет никакого смысла стремиться?       Карин догадалась о том, что что-то не так, но я не стал делиться с ней своим чувством. В конце концов она не находила возможным делиться со мной тем, кто является предметом ее навязчивых грёз. Ее явно злила невозможность получить то, что она хочет. Меня же вгоняла в отчаяние собственная природа, делающая невинные желания чем-то фантастическим и едва ли возможным. Но рядом с сестрой было гораздо легче. Мы слишком хорошо знали о страданиях друг и друга и без всяких разговоров, чтобы долго задерживать на них внимание.  — Э-э, разве я не единственная девушка в твоей жизни? — со смехом уточнила Карин, легкомысленно повисая на моей спине. Это было совсем не тяжело.  — Вообще-то у нас ещё мама есть, — наигранно возмутился я, перехватывая ее лёгкое гибкое тело поудобнее, и без особых сложностей покружил ее в воздухе. — Имей совесть!        Она смешливо покачала головой и поцеловала меня в щеку.  — Все будет хорошо до тех пор, пока мы можем быть вместе, — тихо уронила она. И, спрыгнув, легко предложила. — Давай-ка я расчешу твои волосы, братик.        Да, это правда.        До тех пор, пока мы вместе, я знаю, что способен на все, что угодно.        Только я хочу от своей никчёмной жизни гораздо большего — и это сродни желанию грязной подземной твари, не видевшей света, расправить крылья и взлететь. Я хочу любить всем сердцем, бросить эту никчёмную душу к чужим ногам, — и найти тот верный путь, который наконец выведет меня из мрака, алкогольного угара, животных желаний и упрёков совести. Я хочу оставить в прошлом всю мерзость и грязь — и своих собственных дурных поступков, и чужих. Карин сумела бы последовать за мной, если бы я нашёл чертов выход. Оставить в прошлом, забыть, перелистнуть, уничтожить, начать все заново!       С тех пор, как я увидел искры в этих зелёных глазах, мне кажется, что я близко. Если бы она только была рядом и подсказала мне, что нужно делать...        Если бы только…