Осколки
17 сентября 2018 г., 03:10
Дженни, как и всегда, крайне бодрая, активная и веселая, разбирала вещи, что-то насвистывая себе под нос. Ричард Баркер помогал ей перетаскивать довольно многочисленные коробки со всякой мелочевкой.
После того, как Виктория каким-то образом подружилась с очень богатой леди Жозефиной Леруа, бывшая хозяйка цветочной лавки могла позволить себе практически все, что угодно. Состоятельная приятельница неплохо вложилась в бизнес, обеспечив крайне выгодный кредит, который обернулся почти головокружительным успехом. У Виктории пропала всякая необходимость самостоятельно стоять за прилавком, ровно как и Россэм. Сейчас у подруги Ричарда — ну во всяком случае он очень надеялся, что Виктория считает его хотя бы другом — было столько денег, что для неё не представляла особенных затруднений покупка, например, дома или двух домов.
Дженни, впрочем, звёзд с неба не хватала. В ней отлично ощущался человек, привыкший жить просто. Прислугу Россэм вообще воспринимала с трудом, по привычке предпочитая многие вещи делать самостоятельно. Складывалось впечатление, что отдавать правильные распоряжения другим людям для неё представляет больше затруднений, чем быстренько сделать все самой. Она даже за дочерью привыкла всегда следить одним глазом. Собственно, поэтому сейчас Дженни разбирала вещи, ограничиваясь только небольшой помощью Ричарда, хотя в принципе она легко могла бы поручить нечто подобное служанкам.
В общем, поглядывая на занятую целенаправленным изрисовыванием новых обоев Кассандру, стали поэт на пару с бывшей воровкой расставлять вещи. На дне одной из коробок Ричард обнаружил завёрнутую в несколько слоёв ткани раму с небольшим рисунком и не сумел справиться с любопытством.
Рисунок — портрет — и впрямь был выполнен довольно-таки просто, углём или грифелем. Изображены были три человека, стоящие достаточно близко друг другу. Несмотря на то, что здесь и не пахло профессионализмом, скупые чёрные линии отражали суть удивительно точно и изящно. Ричард узнал саму Дженни, которая выглядела практически так же, как и в настоящее время, со своей обычной хитрой улыбкой и проницательно прищуренными глазами, разве что в совсем другой одежде. Узнал поэт, хоть и не без труда, и Викторию. Вот она очень сильно отличалась: хотя на портрете ее черты тоже были достаточно резкими, сейчас они выглядели ещё жёстче, волосы были нарисованы совсем короткими, вместо обычных для Джанетти удобных скромных платьев был (тоже весьма незамысловатый, впрочем) глассердский наряд. А самое главное — выражение. Это было именно тем самым, что создавало впечатление, будто ты смотришь на другого человека.
Эта девушка была совсем другой. И совсем не от того, что на портрете она была изображена младше. Нет. Просто в Виктории — то ли на дне глаз, то ли в стиснутых зубах, то ли в нахмуренных бровях — всегда было и оставалось сейчас что-то… что-то горькое, агрессивное, злое. А здесь этого пока ещё не прослеживалось. Становилось понятно, что юная леди на портрете вспыльчива и горда, что она тверда характером и знает себе цену, но тем не менее она улыбалась. И улыбалась искренне, без едкой насмешливости и оттенка разочарования во всем на свете, даже… даже как будто с некоторой нежностью.
Поразительно. Поразительно прекрасная. Да, Виктория и теперь представлялась ему невероятной, ему во всем нравилась ее внешность. Но здесь… но здесь — такой радостной, такой живой! — она была практически совершенством.
— Это я нарисовала, — сообщила вдруг выросшая из-за плеча Баркера Дженни. — Довольно-таки давно, ещё в Аллории.
— Отлично получилось, — вполне искренне похвалил Ричард, заставив себя встряхнуться. Он знал, что Россэм увлекается рисованием, но из-за недостатка времени уделяет мало внимания этому занятию. Он с трудом оторвался от юной Виктории и посмотрел на третьего человека. — Это?..
— Ага, — ничуть не смутившись, подтвердила девушка. — Это Виктория, Митсури и я. То время было таким светлым, что я подумала, почему бы не нарисовать что-нибудь подобное на память.
Он ожидал, что из глубины сердца тотчас поднимется простая и понятная злость, но возникшие эмоции были глубже и сложнее. Какая-то глухая тяжёлая тоска, горькая, как остывшие слезы, боль, зависть, досада, грустное любопытство. Естественно, ведь он впервые смотрел на того, кто до сих пор занимал место в сердце его любимой.
— Надо же, — негромко, как-то будто бы несколько отстранённо пробормотал Баркер. — И впрямь необыкновенно красивый человек. Я представлял себе его несколько иначе.
Невысокий стройный юноша с тростью казался удивительно серьёзным. Он был нарисован вполоборота, словно он обернулся, чтобы бросить быстрый внимательный взгляд на разглядывающего портрет человека. Ричард прищурился.
«Как?.. Как же ты мог позволить себе умереть, когда эта поразительная, эта прекрасная девушка тебя любила?» — в какой-то болезненной растерянности подумал он.
Дженни не имела обыкновения разводить драмы, поэтому просто кивнула, без оттенка печали и сожалений.
— Да, он был очень красивый, как я и говорила, — просто подтвердила бывшая воровка. — Но здесь я не стала рисовать последствия от применения фамильных чар.
Он почти пропустил это высказывание мимо ушей, задумавшись о своём. Лица двух людей, юноши и девушки, были достаточно близко. Дженни, сама того не подозревая, сумела изобразить ту особенную связь между двумя людьми, что накладывает отпечаток и на жесты, и на выражение глаз. Надо заметить, они с Викторией держались за руки совсем как замужняя пара…
Больно. Джаннети очевидно принадлежала к тому сорту женщин, которые истинную любовь носят в своём сердце очень и очень долго. И Ричард хорошо осознавал, что даже если через несколько лет возлюбленная сжалится над ним и оттает, то она никогда не будет его в полной мере. Да, он понимал. Баркер на самом деле понимал куда больше, чем можно было предположить по его непосредственному поведению. Конечно, он не лез к Виктории со своим чувствами и не имел намерения требовать чего-либо, ограничиваясь своим пустым оптимизмом. Горько, конечно, было сверх всякой меры — это положение ненужного надоедливого поклонника почти вгоняло в уныние. Но больше всего его печалило, что и сама девушка при этом несчастна. Потеряв часть себя вместе с этим человеком, она так и не сумела обрести ее заново, несмотря на все усилия поэта поддержать ее.
И что за дурной приговор: бессильно уступать мертвецу?..
— Виктория ведь на самом деле любила его, — тихо произнёс Баркер, словно к самому себе. — Как он мог сделать ее несчастной?
Россэм пожала плечами, отводя глаза. На секунду она показалась очень мудрой женщиной, хотя это и мало сочеталось с ее живым озорным характером.
— Любовь вечно приносит одни несчастья, — уронила она, прежде чем уйти в другую комнату с коробкой в руках. — Чем дольше я живу, тем больше радуюсь, что никогда ни в кого не влюблялась по-настоящему.
Баркер внутренне с ней согласился. Любовь всегда причиняла только страдания, как бы ни пытались ее романтизировать.
Тяжкие раздумья прервала Кассандра, которая ничуть не считала нужным считаться с чьими-либо переживаниями. Девочка, раздраженная тем, что ее игнорируют, подошла поближе и без зазрений совести треснула дядю Ричарда игрушечной обезьяной.
— Играть, — требовательно заявила она, грозно хмуря брови.
Уж что-что, а производить впечатление, как будто у него хорошее настроение и вообще нет желания умереть, Ричард умел просто прекрасно. Поэт засмеялся и подхватил девочку на руки, согласившись с мнимой покорностью:
— Играть, — детей он, однако, очень любил. Почему бы и нет? — Дженни, если ты не хочешь вырастить маленького монстра, тебе лучше нанять ей гувернантку.
***
Виктория молча сидела у туалетного столика, отстранённо разглядывая холодное чёрное кольцо с мутным гранатом. Да, сейчас она была почти столь же богата, сколь и в свою бытность принцессой. Содействие Жозефины-Кагоме и выданный ею на очень выгодных условиях кредит принесли потрясающие плоды. Виктория снова имела возможность покупать практически все, что вздумается, с той только разницей, что теперь в полной мере осознавала цену этим деньгам. Это, впрочем, не помешало ей купить довольно большой дом себе, а ещё один с полной меблировкой подарить Дженни и ее козявке Кассандре. Ричарду она тоже хотела что-нибудь купить, но тот категорично заявил, что у него вообще-то есть гордость и он ничего не возьмёт. Джаннети не стала усердствовать в своих уговорах. Не надо — пожалуйста, пусть своим умом зарабатывает и дальше босиком ходит. В общем, она снова была богата. Много работала, вела дела, одевалась почти по-королевски, регулярно ездила в театр, чтобы посмотреть новую оперу или балет. Была ли она счастлива? Ни на грамм. Долгое время — ни на грамм. Ей все ещё остро не хватало кого-то по-настоящему близкого в жизни. Она все ещё скучала по Митсури, ощущая свою потерю так же остро, как гноящуюся рану в груди. Однако не столь давно, когда Виктория гостила у Жозефины и они вместе пили какао, Леруа сказала одну вещь, заставившую девушку очень серьёзно задуматься о своём внутреннем состоянии. «Митсури нет уже давно. Не намерена же ты в конце концов последовать за ним в могилу?». Ещё не так давно Джаннети с полной уверенностью ответила бы, что она — с удовольствием в могилу. Что ее удерживает только призрачное чувство долга по отношению к Дженни и понимание того, что Митсури чего-то подобного совсем не хотел бы. Но сейчас… если быть до конца честной с собой… Жизнь ещё не закончилась. Даже если эта потеря невосполнима. Даже если теперь эта самая жизнь уже не может быть по-настоящему полноценной, в ней все равно осталось нечто хорошее. Говорят, что время лечит. Может быть, однажды Виктория сумеет отпустить свою боль окончательно. Суть в том, что умирать ей уже не хотелось. Означало ли это, что ей хочется перелистнуть эту печальную горькую страницу и двигаться дальше? Джаннети отчаянно стиснула зубы и поднесла безжизненное кольцо к своим губам. Это было так невероятно больно. Как будто пытаешься разжать сведенные судорогами пальцы, которые все это время цеплялись за прошлое. Как будто тупым ножом отрезаешь поражённую гангреной часть собственного тела. «Я три года скорбела по тебе, Митсури, — с едкой горечью в горле подумала девушка, бережно дотрагиваясь губами до ледяного камня. — А теперь… теперь я думаю, что достаточно принадлежать мертвецу. Ты был не просто моим возлюбленным. Ты был моим первым и самым преданным другом; ты был тем человеком, который всегда обо мне заботился. Но довольно. Теперь я сама забочусь о себе. И… и я, конечно, никогда и ни за что не забуду тебя, но тем не менее я чувствую, что должна попытаться наконец жить дальше. Жить дальше в полной мере. Ты бы, наверное, хотел этого для меня». И она, поколебавшись, ещё раз нежно поцеловала кольцо, погладив пальцами холодный металл. А потом очень медленно сняла украшение со своего пальца и, ненадолго замерев в испуганной болезненной нерешительности, убрала в маленькую деревянную шкатулку. «Надеюсь, что мы встретимся однажды. После смерти. А до тех пор… А до тех пор я говорю тебе: «До свидания».***
Ник, хмурясь, внимательно разглядывал бумаги, пытаясь разобраться в текущих делах. Не то, чтобы ему очень нравилось это занятие. Не то, чтобы оно нравилось ему хотя бы чуть-чуть. Он никогда не любил копаться с бумагами и составлять всякие письменные распоряжения — Карин это обычно давалось гораздо лучше. Подобные вещи требовали терпения, а терпения обоим близнецам чертовски не хватало. Однако неприязненное отношение Ника к разного рода бумажкам ещё не означало, что он ничего не смыслит в вопросах управления. В конце концов образование, которое дала им леди Мегуми, было блестящим, а присущая близнецам вспыльчивость — это совсем не то же самое, что глупость. В общем, во всех этих цифрах, печатях и витиеватых словах Ник ориентировался вполне спокойно. Несмотря на то, что клан вдруг стремительно разросся до небывалых размеров, создавалось стойкое впечатление, что все, как один, благоговят перед Шикагэ, и потому никто в вопросы управления лезть не решается. Очень, однако, интересно. Кто он вообще такой, для начала, чтобы доверять ему единоличную власть над всеми принадлежащими Ямитсэки землями? Кого-нибудь вообще интересует, что он там воротит, какие распоряжения издает, или все слишком заняты расшаркиванием перед новым главой клана? Лично Ник вот для себя обнаружил кучу сюрпризов. Например, приказ об изменении порядка сбора налогов. Да о серьёзном таком изменении. Прикинув в уме цифры, Ямитсэки был неприятно удивлён. По всему выходило, что Шикагэ-сама намерен получать от населения в два с половиной раза больше денег, чем сейчас. Умереть и не встать!.. Это как минимум опасно. Их род и без того не любили, а повышению налогов — тем более такому! — никто никогда не радуется. Этот умник вообще не боится мятеж спровоцировать? Мегуми-сама в своё время колебалась касательно нескольких процентов, опасаясь народных волнений, а этот — пожалуйста, в два с половиной раза, с плеча. «Он совершенно не советуется с нами, — раздраженно подумал маг, резким движением перекрутив между пальцами легко выскочившую из рукава иглу. — Делает то, что вздумается, а мнение всех прочих Ямитсэки даже не спрашивает. Пользуется тем, что высказать ему упрёки никто не решился бы». Мегуми так себя не вела. Конечно, власть главы клана не подлежит сомнениям, ее слово всегда было решающим. И это правильно. Только она вот, черт побери, оглашала, что она собирается делать, зачем и ради чего! Карин и Ник уже в тринадцать-четырнадцать лет довольно активно участвовали и в переговорах, и в написании бумаг, и в прочих делах клана. Леди Чизуру, конечно, по большей части всегда оставалась в стороне, но это исключительно из-за ее собственного нежелания. Задумавшись о матери, он ощутил боль и вынужден был крепко закусить губу. Обстоятельства смерти леди Мегуми, исходя из того, что ему удалось выяснить, были достаточно странными. И как-то подозрительно вовремя, почти сразу после ее гибели, из ниоткуда нарисовался этот Шикагэ со своей жуткой силой. Все это выглядело очень и очень сомнительно. Ник пообещал себе добраться до правды — и если этот ублюдок и впрямь имеет отношение к гибели Мегуми, то он заплатит за это. Непременно. Так, ладно, что там ещё из последних распоряжений?.. О, красота какая! Изменения в организации армии. Увеличение срока службы для простых людей, увеличение количества обязанных служить и проходить обучение… Сокращение пособий для сирот, тяжелобольных и стариков… Прелестно. Глянув на даты подписания приказов, Ник убедился, что проводить такие непопулярные преобразования постепенно Шикагэ-сама нужным не посчитал. Теперь народ точно, непременно захочет поднять своих господ на вилы. Ямитсэки поморщился, пытаясь заставить свой взгляд нормально сфокусироваться. Задача оказалась весьма непростой: мутные буквы расплывались. Это дико нервировало. Хотя недавно он горячо пытался убедить Карин и Хана, что с ним все в порядке, это было очень далеко от истины. С тех пор, как Ник очнулся, он ещё ни разу не чувствовал себя нормально. Какое там! Он ощущал себя живым мертвецом. В глазах темнело с завидной регулярностью, предметы расплывались, нормально двигаться было тяжело, ибо конечности какие-то деревянные и непослушные, и даже просто дышать было тяжело от боли в груди и… и холод. Постоянно холодно. Он был выносливым человеком и в принципе довольно спокойно это терпел, пытаясь не демонстрировать намёка на слабости. Но вот что он злился — это да. Он дико злился. На него всюду пялились, словно на призрака. Но это, собственно, неудивительно. На призрака он в общем-то и походил со стороны, а за столько лет его все уже десять раз успели похоронить. Хорошенькое же это дело — восставать из мертвых! Можете вообразить, каково помнить себя четырнадцатилетним, получить ранение, а потом открыть глаза, увидеть повзрослевшую сестру, узнать, что ты почти пять лет провалялся, вам двоим уже — ух ты ж блять! — исполнилось девятнадцать, любимая мать умерла, а во главе клана какой-то абсолютно левый хрен с горы. Ну и черта с два, собственно. Быть покорным и послушным он в любом случае не собирался, пусть даже ему и выставят счёт за чудесное спасение. Ему слишком многое не нравилось в нынешнем положении вещей, и молчать об этом маг не собирался. Помимо весьма сомнительных приказов вся эта ситуация, сложившаяся с требованием руки леди Аоки Юдзуки, его порядком напрягала. Мягко говоря, напрягала. Мало того, что у него была личная заинтересованность, так это ещё ведь в принципе идиотизм. Народ против себя настроили, так аристократию тоже. Ник отложил наконец бумаги в твёрдом намерении сказать главе клана парочку ласковых слов. Да, когда они ругались с Карин, Ямитсэки и сам признал, что на него этот иной в маске смерти тоже имеет влияние. И как-то идентифицировать природу этого влияния он пока не мог. Это было похоже на внушение, только очень странное. От внушения есть какая-никакая магическая защита, а вот против того эффекта, который возникал при взгляде на Шикагэ, не было ничего. Это слепое восхищение, бессильное желание, явно неестественное, потому что Ник, например, вполне ясно осознавал и ощущал, что эта самоуверенная мразь его бесит, но в то же время… в то же время он понимал, что заставляет гордую Карин из раза в раз покорно отдаваться, при чем отдаваться с восторгом. «Чем бы ни была эта странная тёмная сила, — размышлял он по пути к кабинету главы клана. — Она, кажется, работает в полной мере при взгляде в глаза. Чем дольше смотришь на Шикагэ, тем более всеобъемлющим и всепоглощающим становится это болезненное влечение. Попытаюсь для начала просто не пялиться на него, куда-нибудь под ноги там смотреть…». У него даже не закружилась голова. Однако же победа. Шикагэ оказался на месте, и он даже ради разнообразия никого не трахал (чтобы вы понимали, у него только в замке было три постоянные любовницы, считая Карин, и ещё парочка любовников). Глава клана молча сидел, сплетя пальцы и глядя прямо перед собой. На его рабочем столе стояла открытая музыкальная шкатулка. Иной молча повернул голову на звук открывшейся двери, одним движением прерывая простенький мотивчик. — Чего тебе? — сухо уточнил он. — Не помню, чтобы я звал тебя. «Не смотреть на него, — отчаянно повторил Ямитсэки, со злостью стискивая зубы. И впрямь, что-то невообразимое. От пары брошенных фраз по телу пробежала стремительная горячая волна, приводящая восприятие в смятение. Думать резко стало очень тяжело. — Ни в коем случае не смотреть на этого ублюдка». — Я прочёл ваши последние распоряжения, — тоже попытавшись придерживаться сухого ровного тона (все равно получилось, впрочем, с какой-то злобной хрипотцой). — И мне ничего из прочитанного не нравится. Шикагэ-сама, вы намерены вообще всех против нас настроить, а? Он пожал плечами. — Ести ты про налоги, то не вижу проблемы. Конечно, это народу не понравится, но стоит только немного припугнуть их должным образом, как все станут шелковыми. И тебя, кстати, никто не просил лезть в мои распоряжения. — У нас достаточно денег сейчас, — ему пришлось прилагать невероятные усилия, чтобы, во-первых, не скрипеть зубами от бессильной злости, а во-вторых, не смотреть на собеседника. Эти чёрные глаза так и притягивали. — С торговлей все так хорошо, что мы ни в чем не нуждаемся. Черт с ней, с армией, хотя я без понятия, что вам в голову стукнуло: это тоже никому не понравится. Но налоги зачем столь резко повышать до такой степени? Он ощутил, что глава клана крайне внимательно его разглядывает. Повисла тяжёлая пауза. Ник почти готов был развернуться и уйти, сбежать, лишь бы не ощущать, как во всем теле начинает стремительно закипать кровь. Как же это было… невыносимо. Невыносимо и неправильно, противоестественно. И сладко тоже. Шикагэ беззвучно поднялся. — Почему ты не смотришь на меня? — вдруг требовательно спросил глава клана, благополучно проигнорировав вопрос. — Дело ведь совсем не в вежливости? — Смысл мне на вас смотреть? — фыркнул Ямитсэки. Даже не наигранно. — Смысл пялиться на маску? Внезапно он оказался совсем близко. Таким плавным, тихим, незаметным движением, что Ник не сумел засечь этого — а ведь он никогда не жаловался на плохую реакцию. Что за техника? Почему такие быстрые и при том абсолютно беззвучные движения?.. Он не успел толком подумать. Момент, однако, был уже упущен. Едва Шикагэ возник столь близко, тело вдруг сделалось абсолютно деревянным. Теперь он и убежать бы не смог, даже если бы очень захотел. Ник даже иглы из рукава достать не успел, застигнутый внезапным ступором на половине жеста. — А ты, видимо, ну очень хотел бы увидеть меня без маски? — насмешливо уточнил иной. Из-за того, что он теперь стоял за спиной, невольно возникло ещё большее напряжение. Дикая смесь ненависти, страха и вожделения. — Или, может быть, вообще без одежды? «Шевелись! — буквально взвыл про себя Ямитсэки. — Шевелись, черт побери, не стой столбом!». Это была правда. Сколько тут не ненавидь, а похоть от этого никуда не денется. Как же отвратительно! «Хочу увидеть Аоки-химе. Это бы обязательно помогло…». Наконец ему удалось дичайшим усилием заставить пальцы — только пальцы — шевелиться. Ник трясущейся рукой таки достал иглы и взял их нормально, ненавязчиво направляя куда-то в живот стоящему сзади мужчины. Естественно, без цели атаковать — это было бы бессмысленно, ибо Шикагэ его неловкое движение точно заметил. Просто чтобы показать, что это — направить на этого иного оружие — в его силах. — Вы ещё не ответили на мой вопрос, — кое-как выдавил он из себя. — С чего бы мне на ваш отвечать? Глава клана язвительно усмехнулся. Спустя мгновение Ямитсэки вдруг почувствовал чужую ладонь, которая легла на центр грудной клетки, — ледяную, как сама смерть. От этого прикосновения стремительно растёкся жуткий холод. Настолько жуткий пронзительный холод, что кровь как будто замерзала, парализуя саму жизнь. Ямитсэки попытался втянуть воздуха — и у него это не получилось. Лёгкие очевидно замерли, не желая работать. Он едва не захрипел, каким-то углом тёмного ускользающего сознания восприняв, что пальцы разжались. Словно тело принялось стремительно замерзать. А вот негромкий голос Шикагэ, раздавшийся совсем рядом с ухом, звучал на удивление чётко, достигая разума: — Не воображай о себе слишком много, — посоветовал он. — И помни о том, что твоё сердце уже в принципе не должно биться. Единственная причина, по которой ты сейчас жив, это то, что мне доставляет удовольствие видеть твою шлюху-сестру на четвереньках в своей постели. Но это обстоятельство очень легко исправить. Вы мне к дьяволу не сдались: вы даже не Ямитсэки, а никчёмные лотарские отродия. Клану даром не нужна ваша грязная кровь, и оставлять вас в живых ни одной рациональной причины нет. Поэтому помни о своём месте, Ник-кун.
