Тихая Мелодия — «Gift»

      Багровая боль кипела перед глазами, стирая восприятие. Ничего не существовало, кроме боли. Боль, из-за которой исчезали границы реальности, из-за которой весь мир превращался во что-то бесконечно далёкое. Боль осколками битого стекла бежала по венам и артериям, вместе со звонкими ударами сердца собираясь в спине. Даже просто дышать — больно, так невыносимо больно…        И не было никаких сил думать о чем-либо, потому что все возникающие мысли царапались, словно длинные отравленные когти. В тяжёлой голове вспыхивали и быстро сгорали какие-то разрозненные обрывки размышлений. Лучше бы их и вовсе не было.       Он подвёл своего отца, возложившего на него надежду. Он не оправдал свою фамилию, столь позорно проиграв в поединке, когда их было двое, а противник один. Проиграл на глазах большого количества народа. И, самое главное, он не сумел защитить свою сестру. Какой ужас… Позор, позор! Было бы гораздо лучше, если бы после произошедшего он все-таки умер. Почему, почему он вообще остался в живых? Нельзя ли покончить с собой прямо сейчас?       Зачем вообще нужен старший брат, если он не может защитить?        Он ведь и в самом деле любил сестру. С самого раннего возраста, он был тем, кто всегда вставал между ней и болью. Если отец или кто-нибудь из учителей замахивался на них, он никогда не колебался, закрывая сестру. Она была такое… такое очаровательное, доброе, милое существо со светлой душой и благородным сердцем! А теперь она станет женой кровожадного ублюдка, одержимого демоном надменного кровожадного ублюдка, ненавидящего их семью…        «Это только мои грехи, и я готов платить за них. Но почему Аоки?.. Она никогда никому не желала плохого; она принципиальная и очень добрая девочка, — как-то потеряно проносилось перед мысленным взором принца Кая. — Это слишком несправедливо. Что мне теперь делать?.. Как ее спасти? Как мне смотреть в глаза отцу? Почему я, черт побери, не умер?..».        Содрогающегося в агонии восприятия слабо коснулось ощущение чужого присутствия. Нечеловеческого — в комнате явно был иной, с очень тихими шагами и неслышной манерой движений. Этот иной, стараясь не привлекать к себе внимания, что-то делал, что сопровождалось негромким стеклянным звоном. Магия была, вроде бы, тёмная, но какая-то очень лёгкая, бледная и ускользающая.  — Кто здесь? — холодно осведомился принц, максимально возможно для своего положения приподнимая голову. Это было ошибкой, потому что боль едва не заставила его взвыть.       Девочка, застигнутая его вопросом врасплох, испуганно вздрогнула и чуть не уронила стеклянный пузырёк. Это оказалась Ямитсэки — Хана, приёмная дочь леди Чизуру. Смертельно бледная, что только ещё больше бросалось в глаза на фоне чёрного кимоно, тоненькая, небольшого роста, она немного походила на очень робкого призрака, готового растаять в любой момент. Она, безмолвствуя, пялилась на него со страхом, чуть ли не с ужасом, распахнув глаза и немного притиснув руки к груди, и не двигалась с места. Она как будто даже дышать позабыла, видимо, никак не ожидая, что Юдзуки очнётся и заговорит с ней.  — Что ты здесь делаешь? — сначала он задал этот вопрос довольно требовательно, но, собственно, спустя несколько мгновений попытался смягчить тон. В конце концов девчонка казалась настолько безобидной, что пугать ее ещё больше было как-то совсем бесчеловечно. И даже если она заявилась сюда, чтобы отравить, он не был особенно против сейчас, потому что ему было слишком уж отвратительно. — Да не бойся ты так. Видишь, я даже не могу пошевелиться. Я ничего тебе не сделаю, даже если захочу.       После этого Хана немного отмерла. Она медленно, явно с усилием, втянула в себя воздух и едва слышно пробормотала в ответ, глядя не на него, а куда-то в сторону:  — Я… я, как и все члены моей семьи, разбираюсь в медицине… я хотела вам помочь, — и голос при этом напоминал тихий шелест сквозняка.        Кай безрадостно, как-то озлобленно усмехнулся. Только помощи от Ямитсэки ему теперь не хватало для полного счастья!  — Очень обяжешь, если добьешь, — ядовито отозвался он. — А то ваш многоуважаемый лорд почему-то счел выше своего достоинства убить своего униженного противника.       Хотя на самом деле достаточно очевидно, почему Шикагэ этого не сделал. Всего лишь хотел заставить помучиться — и, надо признать, это у него получилось просто блестяще! Каю теперь даже само дыхание причиняло сильное физическое страдание, ходить он едва ли сможет несколько месяцев, а стыд, вина и бессильная злость уничтожали изнутри. Он однажды проиграл Ямитсэки много лет назад, но тогда Митсури победил его только из-за неудачного стечения обстоятельств и подлости своего приёма. А здесь… на глазах у народа, когда на кон была поставлена судьба любимой сестры, принц Юдзуки был словно беспомощный слепой в сражении с тигром!       О, Великие Боги, ну почему, почему он не умер?..        Один и тот же вопрос, глухим эхо повторяющийся внутри головы, вызвал на свет болезненное горькое воспоминание.

***

Три года назад

       Сырые подвалы хранили запах пронзительного холода, влажных камней и какой-то заунывной тоскливой безысходности. Глухая тишина давила на уши. Кай, кусая губы, спускался вниз по лестнице. Едкий дух страданий щекотал ноздри, будто нарочно поддразнивая тёмную сторону натуры.        Поколебавшись несколько мгновений, он отпер дверь отданным Широ-химе ключом. Вязкий аромат крови тотчас стал ещё более тяжёлым, он буквально сворачивался змеёй вокруг горла. Небольшое помещение без окон облепила темнота, которую с трудом разгоняло пламя коптящего на стене факела.        Узник был ещё жив — и даже немного приподнял голову на скрип петель. Юдзуки увидел его практически в первый раз с момента, как доставил сюда. Бывший наследник Ямитсэки являл собой поистине ужасное зрелище: во многих местах на теле торчали наружу сломанные кости, на обнаженных руках мало где осталась кожа, на залитом кровью лице отвратительно смотрелась пустая глазница. Он едва ли напоминал человека.        Однако он был ещё жив…        Безумный лихорадочный взгляд остановился на лице Кая. Принц почувствовал, что у него кружится голова, и замер, очень неприятно поражённый. И далеко не из-за того, что его пугали подобные зрелища.       Юдзуки знал, по правде говоря, что его пытают: клан Хякушин добивались того, чтобы печать рухнула и телом завладел демон, потому что тёмную сущность нельзя было пытаться уничтожить, пока она скована и прячется за человеческой личностью. Но вот только просто знать и увидеть, увидеть такое, своими глазами — две достаточно большие разницы. Все же это… это было слишком даже по мнению Кая, искренне ненавидевшего всех Ямитсэки и в особенности Митсури. Но тем не менее… это и точно переходило границы!        Пленный был скован, но скорее всего только из опасения, что мальчишка все же покончит с собой, ибо больше никаких оснований опасаться его не было: суставы, очевидно, были раздроблены. Тяжёлая цепь слабо громыхнула — Митсури зашевелился. Его лицо — то, что от него осталось — приняло какое-то абсолютно ненормальное загнанное выражение, но тем не менее в мутном взгляде, где зажегся отчаянный судорожный сухой блеск, мелькнул намек на узнавание. — Юдзуки… — когда разбитые губы разомкнулись, это больше походило на лихорадочный хрип, чем на человеческую речь. — Убей меня!.. Пожалуйста, я умоляю, если в тебе есть капля человечности… убей меня!        Он не сумел выдавить из себя ни одного звука, потому что не представлял, как себя вести. Изнутри слабо шевельнулась и дрогнула бессильная жалость. Кай, конечно, искренне ненавидел Митсури, хотел причинить ему боль и уничтожить. Но это совершенно точно не означало, что Юдзуки желал увидеть его в таком состоянии. Потому что это… это уже переходило всякие границы! И это… это было больно. При всей злости и неприязни, он помнил Митсури как нечто невероятно изящное и грациозное, как воплощение красоты. И видеть его так, понимать, что это — тот же самый человек, оказалось до странности невыносимо.        Видя его реакцию, Ямитсэки осекся, лихорадочно пытаясь втянуть в себя воздух. Его безумный — совершенно безумный! — взгляд ускользнул, устремившись куда-то в сторону тёмного свода. Ненадолго вернулась глухая тишина.       А потом разбитые губы вдруг растянулись, искажаясь в какой-то жуткой гримасе, лишь смутно напоминающей широкую улыбку, — и Митсури надрывно расхохотался, закашлявшись и все равно не прервавшись. У Кая от этого ненормального хохота, больше напоминающего хрипы, по спине побежали ледяные мурашки. Он, давясь, в каком-то мрачном исступлении смеялся, едва дыша. И это было по-настоящему пугающе. — Вы ничего не добьётесь! — с неожиданной едкой злостью выдавил из себя бывший наследник, почти по-звериному оскалившись. Это выглядело мерзко, потому что у него не было изрядного количества зубов. — Когда печать падет… Цубаки просто убьет вас всех. Я чувствую ее ярость, кипящую внутри… Вы не убьете ее. О нет, это она вас всех уничтожит к чертовой матери!.. И я порадуюсь! Будьте вы прокляты! — он снова закашлялся и, сплюнув кровавый сгусток после особенно долгого жестокого приступа, уже едва слышно, слабо прошипел. — Будьте все прокляты, прокляты…       «Он не в себе, — холодно подумал Кай, подходя ближе. — И это неудивительно. Возможно, и хрен с этим демоном, в самом-то деле?.. Широ сказала, что если убить мальчишку сейчас, тёмная сущность на какое-то время останется привязанной к его трупу и после все равно обретёт свободу. И к черту, — с внезапной озлобленностью мелькнуло в голове. Кай нащупал лежащий в рукаве кинжал и твёрдо сжал рукоять в пальцах. — Это они, последователи карающего бога Гаоса, потомки светлого клана Амэ-но-Хяку, принесли обет истреблять демонов. А я лично никаких клятв не давал. С Ямитсэки уже хватит, как бы я его ни ненавидел. Думаю, за месяцы в этих подземельях он успел искупить не только свои грехи, но и все грехи своей семьи на несколько поколений».       Митсури, кое-как переведя дыхание, слабо вскинул голову, глядя на принца снизу вверх. Внезапно он совершенно успокоился — то ли из-за того, что осознал скорое завершение своих страданий, то ли он был абсолютно безумец, без какой-либо логики в смене настроений.  — Я знаю, — с сухой насмешливой интонацией, никак не соответствующей положению, уронил Ямитсэки, вглядываясь в лицо собеседника. На фоне его предыдущего поведения казалось, что в данный миг мыслит и говорит трезво. Удивительно, но в этой фразе даже мелькнуло нечто надменное. — Я знаю, с чего у тебя такая ненависть ко мне. Ты, надменный идиот, был в меня влюблён…        Кай осекся, совершенно обескураженный. — Откуда?.. С чего ты взял это?       Он фыркнул, разве что не презрительно, и снова был вынужден прерваться на кашель. — Боги Великие, да это было очевидно до одури, — тон его зазвенел, снова опасно приближаясь к безумному хохоту. — Много вас таких, похотливых ублюдков… Но ты-то у нас, конечно, благородный принц и волочишься за прекрасной принцессой. А виноват, стало быть, я. С пути сбиваю и все подобное, — он опять неприятно оскалился, на секунду обнажив кровоточащие дёсны. — Но только вот ты мне нахуй не сдался со своей гребаной похотью! Мне ничего этого не было нужно!.. Я хотел только, чтобы меня любили; любили по-настоящему… — он зажмурился, закрывая единственный оставшийся глаз, и в этом отразилось что-то болезненное и беспомощное. Едва ли не жалкое. Голос снова стал хрипом. — О, Наоми… моя милая, милая Наоми…        Кай опустился рядом с ним, прищурив в миг ставшие непроницаемыми глаза. Нестерпимый запах крови надрывно ревел во всех венах. Митсури приподнял веко, тяжело дыша, но осекся и замер, нарвавшись на зрительный контакт. После недолгой паузы Юдзуки криво ухмыльнулся, уже без всякого намёка на жалость, и, приподняв руку, медленно коснулся кончиками пальцев чужой щеки. Мрачная ирония заключалась в том, что это был первый и единственный раз, когда он дотрагивался до наследника Ямитсэки не в сражении. Разум, издеваясь, воскресил в памяти то, какими прекрасными были когда-то эти изящные черты. Можно было попытаться вообразить, что он дотрагивается именно до того самого необыкновенного существа.       Правда, длилось это прикосновение недолго — уже спустя мгновение симпатичное лицо принца исказилось выражением презрительного гнева, и он, забыв о мимолётной жалости и сочувствии, с внезапной яростной злостью схватил Митсури за волосы, наматывая на кулак ужасно грязные и спутанные чёрные пряди и таким образом приподнимая его лицо, — тот даже ни звука не издал в ответ на это, только дернулся немного, загнанно пялясь в глаза. Спустя мгновение во второй руке Кая мелькнул кинжал, чьё лезвие моментально оказалось прижато к тонкой шее. — Был влюблён? — почти зашипел Юдзуки. Ему даже не было противно от того, что он находится столь близко. — О нет. Ты ошибаешься, дьявольское отродье. Я был влюблён только в Наоми-химе, в эту невероятную девушку с волшебным голосом и прелестными глазами. Для принца нормально быть влюблённым в принцессу. А вот тобой, — он прижал кинжал ещё ближе. — Тобой я только хотел обладать. До дрожи. И не смей мне говорить, что ты в этом не виноват. Ты, тот, кто забрал у меня любовь Наоми, кто как-то сумел завладеть ее сердцем, несмотря на позорное происхождение! Ты, чей огненный образ столь долго терзал меня по ночам!.. Нет, тварь, ты виновен! Ты виновен в том, что вместо лица принцессы я в горячечном бреду видел проклятые чёрные глаза и грациозные движения гребаного выблядка, вроде тебя! — он едва ли осознавал в ту секунду, что именно он несет. — Эта ненаглядная красота… как? Как же в тебе могла воплотиться эта сверхъестественная сила очарования?        Митсури снова смотрел на него каким-то жалобным, ничего не осознающим, потерянным взглядом. Он как будто совершенно не понимал, что ему говорят, — как будто краткая минута, когда бывший наследник клана приходил в себя, уже минула. Да, он и точно был совсем не в порядке, — едва ли в здравом уме и твёрдой памяти. Когда Юдзуки закончил, Митсури разве что не дрожал в немом ужасе.  — Кай, — хрипло прошелестел он. Поведение его и впрямь было лишено самого малейшего намёка на логику, потому что теперь он едва ли не хныкал. — Кай, убей меня… Пожалуйста, я умоляю! Если ты любил Наоми, если ты хоть что-то чувствовал ко мне… Убей меня, пожалуйста, я больше не могу… в голове все путается, все болит, мне очень-очень больно… — и он все-таки всхлипнул, слабо и задушено, почти даже по-детски. — Я не могу больше…        Принц, осознав, что мальчишка совершенно точно не в состоянии его слышать, долго выдохнул и неловко отпустил его волосы. Все равно все уже давно кончено. Ярость медленно схлынула при виде этого жалкого зрелища. Едва ли перед ним сейчас было то прекрасное создание, способное вызывать страшной силы вожделение, — перед ним было что-то окончательно сломленное и бесконечно жалкое, уже едва ли заслуживающее ненависти.       Юдзуки медленно отстранился и, сдержав себя от порыва зачем-то коснуться Митсури ещё раз, ещё хотя бы один-единственный раз, сухо кивнул, уже не глядя на это изуродованное лицо. И занёс кинжал.        Он мог прикончить человека одним коротким точным ударом в сердце — так и намеривался сделать, не растягивая больше и без того чрезмерно долгие страдания. Ямитсэки выдохнул с огромным облегчением и опустил веки, явно ожидая смерти с болезненной надеждой.        И в тот самый момент, когда лезвие устремилось вниз, руку принца спокойно остановила чья-то рука. — Что вы делаете, Юдзуки-сан? — сдержанно поинтересовался кто-то. — Разве я не объяснила, почему это сейчас невозможно?       Митсури глухо застонал от досады — это едва не перешло в вой. Кай спокойно вздёрнул бровь, вырвав запястье, как ни в чем ни бывало. — Широ-химе, — чуть насмешливо хмыкнул он, хотя глаза остались сухими и твёрдыми. — Я счёл, что с него достаточно. Я хочу убить его прямо сейчас.        Принцесса Хякушин немного нахмурилась. Несмотря на титул принцессы, это была не девочка, а скорее симпатичная молодая женщина в белом кимоно, с волосами, убранными в очень строгую идеальную причёску.  — Не думайте, что я получаю удовольствие от пыток, — ровно уронила она, пряча белые руки в рукавах. — Но если вы убьете его сейчас, то получится, что мы зря мучили его все это время. Осталось немного, Юдзуки-сан, я чувствую. Его разум едва держится. Не больше недели, и печать рухнет. — Нет, нет, нет, — в ужасе забормотал Ямитсэки. Он с трудом задышал, глядя на женщину с выражением нестерпимого страха. В его единственном уцелевшем глазу заблестели слезы. — Нет!.. Дайте мне умереть! Великие Боги, сколько же можно меня наказывать?.. Целая неделя; я не выдержу!.. — плечи его задрожали; он снова захрипел, закашлявшись. Слова теперь перемежались с приглушёнными всхлипами и лихорадочными вдохами. — Как вы не понимаете: вы не убьете Цубаки. У вас нет… нет возможностей для этого. Даже фамильный клинок Юдзуки не поможет. О, пощадите! Сжальтесь надо мной, пощадите меня… Наоми!..

***

      Теперь, без всяких сомнений, это — месть. Тогда Кай в конце концов позволил принцессе Хякушин уговорить себя. Но совесть упрекала его слишком яростно — и он, не дождавшись логического конца, принял решение уехать. У него даже не возникло мысли о том, что что-нибудь может пойти не так. Светлый клан Амэ-но-Хяку, потомками которых являлись семья Хякушин, множество столетий истребляла демонов и прочих сверхъестественных существ. Широ-химе убедила его, что они отлично знают, как действовать.       И принц вернулся домой, мечтая забыть все произошедшее как можно скорее. Это получилось так долго и так грязно… Он, может, желал бы уничтожить это порождение мрака, но уж точно не так. Воспоминания о тех безнадёжных просьбах и о том безумном взгляде нервировали его, заставляя чувствовать себя мерзко. А ведь Кай знал, что Митсури, несмотря на хрупкость его тела, очень вынослив — иначе он не мог бы танцевать так, как он когда-то умел. И довести его до такого состояния, до грани сумасшествия, когда он то шипел, то хохотал, то едва ли не рыдал без всякого порядка, могло только по-настоящему мучительное долгое страдание. И нельзя сказать, чтобы принца очень радовало, что именно он послужил причиной подобного. Так или иначе, у него тоже имелось сердце.       Через несколько месяцев после возвращения Кая Юдзуки получили известие от Широ-химе, что все прошло успешно: демон уничтожен — сожжен в Белом Огне вместе с телом наследника Ямитсэки. И горсть пепла с отчётливыми энергетическими следами в доказательство. Это подарило им много облегчения. Слава Богам, все было кончено.       А когда на горизонте появился Шикагэ, никто из них даже мимолётно не подумал о Митсури. Этот демон… Цубаки или как ее… ее энергия не походила ни на что и не имела ничего общего с собственной магией бывшего наследника. Интересно. Если демон сейчас в этом теле, якобы сожженном, то что же в таком случае тогда произошло в префектуре Хякушин? А, впрочем, неважно. Очевидно только, что теперь демон ненавидит всех Юдзуки и будет им мстить.       О, Великие Боги, Аоки ведь ни в чем невиновата! Она до последнего не хотела использовать свои способности для определения местоположения принцессы Китамура. Она уступила лишь под давлением отца, леди Мегуми и самого Кая. А теперь… а теперь: как же ее спасти? Как убедить демона, чтобы он, если ему угодно чьих-то страданий, сосредоточился на Кае, который этого по крайней мере заслуживает, и не трогал его милую сестру?        Принц встряхнулся и насильно заставил себя вернуться к настоящему.        Хана Ямитсэки вздрогнула, как будто его слова причинили ей боль, — выражение ее лица отразило нечто, поразительно напоминающее отчаяние. Она даже неосознанно сделала короткий шаг назад, а потом, будто устыдившись этой инстинктивной реакции, подошла чуть поближе к собеседнику, все так же прижимая руки в груди. Ее большие выразительные глаза казались бездонными и такими удивительно чистыми, что принцу вдруг стало очень стыдно. И не за эту сиюминутную резкость даже — за свою нелепую беспомощность, за бесполезную злость, направленную на все, за тяжесть грехов. Все это было так низменно и банально.        Черт побери, ведь перед ним Ямитсэки!.. Что ещё за мерзкая эмоциональная чувствительность? — Не говорите так, — слабо попросила девочка, поджимая искусанные губы. — Мы… я и моя мама, например, меньше всего хотели, чтобы случилось нечто подобное. Шикагэ-сама никого не слушает. Мы даже не знали, что он собирается делать. И мне… мне было очень больно смотреть! Я правда хочу помочь.