Надрыв
4 ноября 2018 г., 02:48
Родовой дворец Юдзуки разительно отличался от тёмных мрачных покоев некромантов в древних замках Ями-но-Шин, которые стояли на своих местах уже не одно и не два столетия. Это здание же оказалось относительно новым: оно было сложено больше из красного дерева, чем из камня, коридоры и лестницы здесь не тонули в липком полумраке, а, напротив, были залиты чрезмерно ярким светом. Все окружающее было щедро отдано алому цвету и пламени; танцующие языки огня отражались в немногочисленных оттертых до блеска лакированых и позолоченных элементах украшений.
И все равно здесь было по-своему жутковато. Эти багровые и алые тона, всюду, решительно всюду, багровые и алые, наводили на мысли о крови. А ещё все вокруг дышало каким-то мрачным величием, подавляющим и презрительным, внушающим ощущение собственной ничтожности. Изображения кровавой лилии смотрело практически с каждой стены, смотрело гордо и даже пренебрежительно, как будто желая напомнить о могуществе прошлых и нынешних хозяев этого герба.
Хана очень быстро поняла, что ей неловко даже перемещаться по этому замку в одиночку, — девочка почти сразу испытывала инстинктивный порыв втянуть голову в плечи или вовсе спрятаться. Однако искать чужих слуг ей было неудобно, а пойти с кем-нибудь из своей семьи она, очевидно, никак не могла. Едва ли мысль о том, чтобы предложить помощь Юдзуки, понравилась бы хоть кому-то из клана. Даже Чизуру этого не одобрила бы, потому что подобное действие могло вызывать недовольство со стороны Шикагэ.
Хана тоже было страшно, конечно, — да очень страшно, если честно! — но она по сути своей была слишком добрым ребёнком. Мерзкий хруст ломающихся костей до сих пор стоял у неё в ушах, и Ямитсэки было жутко даже пытаться вообразить себе, насколько больно это должно было быть. У неё сердце сжималось от этого, прыгая куда-то в горло. Принц-наследник оказался стойким, он каким-то абсолютно непостижимым для Хана образом удержался от крика, но тем не менее девочка хорошо представляла, что значит раздробленная лопатка. И тут уж она никак не сумела остаться в стороне, как бы страшно ей ни было.
Хана была трусишка, и она сама это прекрасно понимала, не находя нужным отрицать. Однако когда кто-нибудь попадал в беду, когда кому-то требовалась помощь, ей приходилось перешагивать через страх. Иначе она не простила бы себя. А принцу Каю теперь помощь и точно требовалась. Лорд-отец о нем как будто разом позабыл, хотя Ямитсэки искренне полагала, что найдёт Юдзуки-сама сидящим рядом со своим сыном; у леди Аоки в связи с организацией внезапной свадьбы абсолютно не было времени. Наследник был предоставлен своей боли.
«Он так горд, — с какой-то странной внутренней горечью подумала волшебница, незаметно теребя длинный рукав. — Поражение в поединке ляжет на него нестерпимым бременем. Ах, мне и впрямь его жаль! Ведь он хотел только защитить свою сестру. Если бы этот отвратительный жуткий иной в маске смерти пожелал сделать своей женой меня, Ник бы наверняка поступил так же… Кроме того, такая страшная травма, впору растить новые кости… для мечника это очень сильный удар. Он теперь долго не сумеет ходить, если кто-то из нашей семьи не возьмётся помочь. Я вот, например, хотела бы, но ведь его нужно прежде уговорить позволить мне это! — она испытала укол болезненной горькой досады. — Глупые клановые стереотипы. Из-за них столько бед и непонимания».
Внезапно из-за закрытой двери, ведущей в одни из отведённых для нежданных и нежеланных гостей покоев, раздались крики. Достаточно громкие для того, чтобы неплохо расслышать все, стоя в коридоре.
— Я убью его! — это почти походило на рычание. — Отпусти, Карин, я его убью!..
Усталая Ямитсэки, только возвращающаяся после визита к Каю, сначала слегка испуганно замерла, а потом, напротив, ускорила шаг. Походило на то, что близнецы опять ссорились.
Открыв дверь, она застала достаточно странную картину: Карин и Ник, сцепившись, катались по полу. Они не дрались, но парень явно пытался вырваться, в то время как сестра всеми силами его удерживала. Испуганная Чизуру стояла в стороне, видимо, не имея намерения влезать в это — на «родственников», которых леди Ямитсэки никогда не любила и считала дикими, она косилась с опаской и едва-едва заметной брезгливостью. Разнимать их, рискуя попасть под горячую руку, она точно не собиралась.
Хана тихо охнула и всплеснула руками.
— Что здесь происходит? — пролепетала она, быстро прикрывая дверь и поспешно проходя в покои. — Перестаньте, пожалуйста!
— Я его убью! — содержательно последовало в ответ. — Я даю слово, я прикончу эту мразь!..
Однако мягкий испуганный голосок и присутствие младшей сестры сыграли свою роль: Ник перестал вырываться настолько активно и агрессивно. В конце концов яростное противостояние естественным путём угасло.
— Да успокойся ты, идиот, — змеёй зашипела Карин, которой худо-бедно удалось зафиксировать в одном положении руки своего близнеца и удержать его на месте. Держала она его, правда, ногами за шею, кимоно при этом вульгарно задралось почти до середины бедра, но это волновало леди в последнюю очередь. — Вспомни на минуту о своём сердце, ладно?
— Что случилось? — осторожно спросила Хана, опускаясь на колени рядом с «кузенами». — Кого ты собираешься убивать, Ник-кун? — девочка поёжилась, устало вздохнув.
Тот в ответ угрюмо дёрнул плечом и, отцепив от себя сестру, недовольно уселся на полу, скрестив руки на груди и все ещё достаточно злобно уставившись в сторону. Чизуру поспешно подошла к дочери, явно имея намерение как можно скорее увести девочку отсюда и уйти самой. Однако Хана, даже осознавая мнение матери, которую она безмерно любила и уважала, уходить не поспешила. Она собиралась разобраться, потому что такому, как Ник, вполне могло хватить и смелости, и безрассудства, будучи в столь отвратительном состоянии, наброситься на противника решительно любого уровня.
— Все в порядке, цветочек. Просто братец снова выходит из себя из-за ерунды, — недовольно огрызнулась в сторону своего близнеца Карин, поправляя одежду и причёску.
— Ерунды? — с абсолютно идентичным выражением зашипел Ямитсэки. Его глаза сверкнули яростно и недобро. — Этот ублюдок позорит нашу семью! Эта ситуация в целом, с самого начала, была безобразна, а теперь ещё и это!
— Да объяснит же мне кто-нибудь наконец, что произошло! — в третий раз досадливо воскликнула Хана, привлекая всеобщее внимание. Ее робкий вопросительный взгляд метался от одного лица к другому. — Карин-тян? Братец? Мамочка?..
Чизуру вздохнула и, осторожно взяв дочь за руку, плавным нежным жестом потянула ее на себя. Видимо, она все ещё желала побыстрее уйти. Но Хана, послушно поднявшись, все ещё осталась стоять на месте, вглядываясь в выражение чужих голубых глаз. Она, в отличие от матери, никогда не пугалась таких вспышек злости со стороны кузенов, потому что слишком хорошо понимала, что они ее любят и никогда не сделают ей ничего дурного.
— Шикагэ-сама позволил себе грубость в адрес леди Аоки, — наконец тихо произнесла Чизуру, слегка нервно покосившись на все ещё сидящих на полу близнецов.
— И кто-то определённо воспринял это слишком остро! — ядовито прокомментировала Карин, пришурившись. — Нам-то что за дело до этой девки Юдзуки? Понятия не имею, с чего братец так взвился.
— Слишком остро?.. — он даже на секунду лишился дара речи. Спустя мгновение, правда, опять повысил голос. — Он ударил ее, черт побери! Он ударил женщину, которая гораздо его слабее!
— Всего лишь пощёчина, — фыркнула Карин, отбрасывая назад мешающие ей густые золотые локоны. — Нечего разводить из этого целую трагедию. Она сама виновата. Не стоило забывать о своём месте!
— «Всего лишь пощёчина», — ядовито передразнил Ямитсэки, поднимаясь на ноги. — Леди Аоки ведь даже не воин. Ее было попросту подло бить, зная, что не в ее силах хоть как-то ответить. Кроме того, насколько мне известно, она всего лишь подняла вопрос смены фамилии, пытаясь отстоять своё мнение. И если этот ублюдок бьет ее даже сейчас, в родовом замке ее семьи, когда она не принадлежит ему официально, то что будет дальше?
— Да с чего тебя вообще так тревожит эта Аоки! — снова взвилась Карин, упирая в бедро сжатый кулак. — Надо быть полной дурой, чтобы решить, что Шикагэ-сама позволит ей остаться Юдзуки после вступления в брак! Ну чего она ожидала, в самом-то деле?
Похоже, ссора обратилась вспять и начала набирать новые обороты. Хана вздохнула. Со своей стороны она, конечно, понимала, что бедная леди Аоки и точно оказалась в ужасной ситуации. Наверное, стоило пойти к ней и каким-нибудь образом дать знать, что среди Ямитсэки есть и те, кто на ее стороне. Принести, в конце концов, извинения. Но это… это, наверное, слишком дерзко?.. Во всяком случае нужно попытаться, хоть и очень аккуратно. И, действительно, почему вдруг так беспокоится Ник?
— Пойдём, милая, — прошептала Чизуру, немного стиснув свои мягкие нежные пальцы на плече дочери. — Пусть кричат друг на друга, сколько им угодно. Не думаю, что мы должны вмешиваться в это.
***
Леди Юдзуки глубоко вздохнула, заставляя себя полностью успокоиться. Нужно было, чтобы ушла дрожь, чтобы черты покинуло нервное напряжение. Она должна оставаться невозмутимой и сохранять чувство собственного достоинства, как бы это ни было тяжело сейчас. Свадьба должна была состояться буквально через час, и все уже было готово для официальной части. Сегодня жених и невеста должны были получить благославление богов для вступления в брак. Однако до начала церемонии Аоки хотела увидеть Кая, который едва ли сможет присутствовать. И девушка не хотела давать принцу намёков на то, до какой степени скверно ей сейчас. Хана Ямитсэки (милая добрая девочка, кстати) весьма любезно поделилась с леди Юдзуки сильнодействующей мазью — следов от удара на щеке не было заметно и разбитая губа не кровоточила. У главы клана оказалась тяжёлая рука. «Ничего, — с внезапной упрямой гордостью подумала Аоки, нарочно вздёргивая подбородок. — Он очень сильно ошибается, если полагает, что я буду покорной и смирной, что из страха перед ним и его неестественной жуткой силой позволю унижать себя. То, что я не воин и не могу сражаться, ещё не значит, что я позорно сдамся, покорюсь во всем и не стану настаивать на своём. Если он и дальше будет относится ко мне, как к уличной девке, если не станет меня хоть сколько-нибудь уважать, то я… я… я убью его! Клянусь, я в первую же ночь убью или его, или себя!». Укрепив эту злую решительность в своём сердце, Аоки насильно заставила себя изобразить не столь мрачный настрой. Только после этого она наконец зашла к брату — в вязкую, пропитанную болью тишину. Алые тона, в которые была убрана комната, прятали кровавые пятна, но терпким солёным запахом, кажется, наполнились сами стены. Принц, как бы там ни было, обрадовался ее визиту. Леди Юдзуки, мысленно содрогнувшись, нашла, что ей нестерпимо больно видеть его таким. Она была очень привязана к своему брату, и, пусть даже иногда он излишне опекал ее, Аоки привыкла смотреть на Кая как на что-то незыблемое и надежное — как на своего самого близкого человека, который всегда останется рядом. У них не было матери и тем, кто заботился о ней, всегда в большей мере был старший брат, а не отец. Кай был воином, упрямым, гордым и даже надменным; иногда он, заботясь о ней, совсем не замечал ее собственного мнения и ее желаний, но тем не менее… Тем не менее он искренне любил Аоки, а она любила его, и ей было совершенно невыносимо видеть принца-наследника в таком отвратительном состоянии. — Что, уже прошло целых три дня? — он усердно старался держаться бодро. Даже усмехался, почти в своём обыкновении. — В самом деле, все три? — Да, братец, — леди Юдзуки отвечала тем же, усердно растягивая губы в улыбке. Благо, она как политик умела скрывать свои эмоции. — Уже все готово. Конечно, не так много гостей успели приехать, но тем даже лучше. Не то чтобы мне хотелось пышного торжества. Сегодня вечером я стану леди Ямитсэки, — ее голос даже не дрогнул, когда она слегка виновато добавила. — Мне хотелось сохранить фамилию Юдзуки, но этого никак не удалось. Шикагэ-сама настаивает, чтобы я как его супруга вступила в клан, — она придала своему тону шутливости. — Надеюсь, ты со своей ненавистью к Ямитсэки теперь не отречёшься от меня? Он слабо покачал головой. Принц был смертельно бледен, черты его лица сильно заострились от постоянной боли, губы сделались синеватыми и сухими. Он почти не походил на самого себя, не говоря уже о том, что ни в его силах было даже просто перевернуться с живота на бок или на спину. Даже его взгляд казался не внимательным и твёрдым, как всегда, а каким-то потухшим. — Ну нет, — и, однако, его напускная непосредственность не выдержала долго. Она быстро дала трещину, позволив увидеть за ухмылкой что-то очень серьёзное и горькое. — Ни за что. Ты же знаешь, Аоки, ты… ты самое дорогое в моей жизни. Дай руку, сестра, пожалуйста. Слегка озадаченная этой неожиданной откровенностью (ведь быть откровенным Кай практически не умел), леди Юдзуки, сидящая на коленях рядом с разложенным футоном, послушно вытянула к брату свою маленькую аккуратную ладошку. Он, поколебавшись и помолчав где-то две или три минуты, несколько неловким жестом поднёс ее к своим губам и поцеловал кончик ногтя. Аоки, при всей сдержанности, едва не вытаращила глаза — это было не просто выражение привязанности и расположения, это был знак величайшего почтения… Ему даже по статусу не полагалось делать что-то подобное в отношении младшей сестры, чей титул ниже! — Что ты, братец? — шёпотом уточнила химе, вытягивая свободную руку, чтобы погладить его по голове. Растрёпанные русые волосы принца были неаккуратно собраны на макушке, дабы не мешали врачам работать. — Вовсе не стоило. Он негромко и безрадостно фыркнул, не отпуская, однако, ее руки. — Стоило. Я так виноват перед тобой, сестрёнка, — в его хрипловатом голосе мелькнула пронзительная досада. — И не только потому что не сумел предотвратить эту чудовищную свадьбу. Твой будущий супруг, крамольно назвавшийся именем тёмного божества, никто иной как Митсури Ямитсэки, одержимый демоном. — Что? — несколько недоумевающе переспросила Аоки, хлопнув ресницами. Ей на мгновение представилось, что она ослышалась. — Митсури?.. Он же умер, мы сами видели! С чего ты это взял, Кай? Ты уверен? — Я уверен, — с нарастающей колкой болью и злостью подтвердил принц. Прозвучало, однако, довольно упрямо. — Понятия не имею, как это возможно, но он сам открылся мне во время того сражения. Хотел, чтобы я понимал, за что мне дробят кости. И я понял, — его лицо на мгновение исказилось. — Проклятие! Я не собираюсь отрицать своей вины перед ним. Каяться, впрочем, тоже. Я сделал то, что я сделал, и все мы, кто в этом учавствовал, виновны. Отец хотел власти, у старой ведьмы тоже были какие-то свои интересы, а я… я просто был надменный идиот. Я хотел отомстить, я ревновал. Я завидовал ему за то, что моя любимая девушка смотрит на него влюблёнными глазами, смотрит так, как никогда бы не посмотрела на меня. Я завидовал и Наоми тоже, потому что ей одной безоговорочно принадлежала эта невероятная красота. Леди Юдзуки испугалась. Не слов своего брата, нет. Эти новые факты всего лишь нужно было осмыслить, разобраться и как следует подумать. Ее испугал его тон. Кай никогда не бывал искренним, даже, пожалуй, с ней, которая была ему ближе всех живущих. И его неожиданные слова и признания как никогда походили на предсмертную исповедь. Она поспешно схватила брата за ледяную руку и, наклонившись, вгляделась в его глаза — те загорелись и скупо пылали, но это было так… так нездорово, судорожно. Леди испуганно коснулась его лба — тот и точно был очень горячим. Жар? Уж не в бреду ли принц? — Я в себе, — увидев, очевидно, ее сомнения, скупо усмехнулся Юдзуки. — Я чувствую, что у меня жар, но я совершенно точно в своём уме. Послушай, сестра, пожалуйста. Это важно, мне нужно закончить… — Раз ты в себе, то должен осознавать, что это звучит несколько странно, — как можно более мягко указала принцесса. — Мы видели доказательство смерти Митсури. Я понимаю, ты себя обвиняешь. Быть может, эти слова о личности Шикагэ родились в твоём сознании? — Нет, — уже достаточно сухо опроверг Кай. — Это он, Аоки. И я говорю тебе с той единственной целью, чтобы ты передала ему мои слова. Я приказывал звать его, чтобы он пришёл для разговора, но он не желает почтить меня присутствием, а я при всём своём желании не могу встать. Так вот, сестра, передай ему… Передай, что в случившемся с ним виноваты все мы. Все, кто учавствовал, кроме тебя. У тебя одной не было дурных намерений. Аоки, скажи ему, что я заставил тебя. В конце концов это правда. И что я со своей стороны, — его взгляд холодно сверкнул, отразив нечто очень тёмное, яростное до озлобленного отчаяния и даже жутковатое. — Я сожалею только о том, что когда-то смел смотреть на эту дрянь, на это тёмное порочное существо, с восхищением. Сожалею, что не взял его силой, когда можно было. И пусть приходит мне мстить, я вполне к этому готов. Я заслуживаю! — в его оскале на секунду мелькнуло что-то почти безумное. — У меня ещё много целых костей, а потомки Йору выносливы. Только пусть он не тронет тебя; из всех нас ты — единственная, кто жалел их с принцессой. Ты одна ни в чем невиновата. Скажи ему это, сестрёнка, скажи… — Кай, ты и точно в бреду, — она торопливо вскочила, глядя на брата с тлеющим во взгляде волнением. Слишком много эмоций разом — слишком не похоже на принца. Он никогда не вёл себя подобным образом, никогда не говорил в такой манере! — Я позову врача. — Не надо, — скупо возразил наследник. — Они все равно ничем не могут мне помочь. Позови лучше ту девчонку, Хана Ямитсэки. Мне с ней легче. Если она будет присутствовать на свадьбе, то пусть придёт позже. У неё славный голос, с ней и впрямь легче… — Хорошо-хорошо, я попрошу ее, — торопливо подтвердила принцесса, весьма удивлённая такими словами. Это же точно ее брат, Кай? Точно? И он просит позвать к себе Ямитсэки? С ним и впрямь совсем неладно. — Только успокойся, пожалуйста. Со мной все будет в порядке, — она попыталась изобразить твёрдую спокойную улыбку. — Даже если он и захочет меня тронуть, у него ничего не получится. Все в порядке. В конце концов я точно так же, как и ты, потомок великой Кровавой Госпожи. «Нет, братик. Даже если я не воин, я не стану умолять этого ублюдка пощадить меня». И ведунья, наклонившись, почтительно, но с невольно проскользнувшей нежностью поцеловала принца в лоб. После химе уверенным твёрдым шагом удалилась, расправляя спину даже больше обычного. Хотя ее губы так и норовили начать трястись. Не от страха вовсе, нет, — от тяжёлой внутренней горечи. Почему-то у неё возникло ощущение, что она видит своего любимого старшего брата в последний раз. И, чтобы он там ни говорил о своей вине перед ней, Аоки все равно не могла не вспомнить десятки тех ситуаций, когда Кай оказывался рядом, чтобы заступиться за неё. Она была ему благодарна. Своего слова леди не исполнила — велела позвать врача. Но, впрочем, Хана тоже приказала передать вежливую записку с просьбой в удобное время нанести визит наследнику Юдзуки. Девочка, кажется, имела искреннее желание лечить принца. И, что же, это очень хорошо. Едва ли кто-нибудь разбирался в магической медицине лучше членов этой тёмной семьи, а медицина обычная в случае таких травм явно бессильна. После этого Аоки, ненадолго оставшись в одиночестве, глубоко вздохнула. Итак. Митсури, значит?.. Одержимый демоном и желающий мстить их семье? Кто знает. Может быть, что и правда. Но так или иначе, сегодня ей предстоит стать супругой этого отвратительного тёмного существа. Если это демон, то тогда становится понятной столь жуткая сила. Убить его она явно не сможет, даже воспользовавшись эффектом неожиданности. Но вонзить кинжал себе в сердце никогда не поздно, правда? «Умру, но не стану ему принадлежать, — с той же упрямой озлобленностью подумала Аоки. — И не разделю с ним ложе. Мне слишком противно. Это неестественное желание, превращающее в марионетку… омерзительно! Если он только попытается меня принудить сегодня ночью, я предпочту себя заколоть». Фамильный кинжал, который принадлежал ещё принцессе Манэко Йору, изящный и лёгкий, будет очень легко спрятать в широкий рукав пышного свадебного одеяния.***
«Я убью его! — раскалённым клеймом пылало в голове. — Я сдохну, но я его прикончу!». На следующий день после того, как они с Карин жутко напились, к Нику для серьёзного разговора подошёл их приёмный отец, супруг покойной госпожи Мегуми. Близнецы не были к нему привязаны столь пылко, сколь к матери, и он не любил их так горячо, но у них всегда были нормальные отношения, временами даже довольно тёплые. Господин Куросатки был спокойным, сдержанным и серьёзным человеком, рассудительным, как и все Котани. После появления Шикагэ он ни в чем не стал оспаривать волю нового главы клана, согласился принять фамилию своей погибшей жены и, иногда выполняя обязанности секретаря, не лез в вопросы управления. В общем, Ник был достаточно удивлён подобным неожиданным везением. Он знал, что отец, искренне любивший леди Мегуми, не питает к ним с сестрой сильных родственных чувств. Ямитсэки не находил это обидным и, так или иначе, уважал — в той мере, в какой близнецы с их бешеным темпераментом вообще на это способны — этого уже достаточно пожилого вежливого мужчину. Хотя бы за то, что на их родного, кровного, отца он ничем не походил. После нескольких формальных вопросов и ничего не значащих фраз господин Куросатки отдал своему сыну запечатанный свиток, достаточно уклончиво пояснив, что здесь хранится последнее откровение его возлюбленной, обнаруженное немногим позднее ее смерти и появления Шикагэ. Для юноши это оказалось ужасно неожиданным. Он, растерявшись, смог спросить только о том, почему отец не передал его Карин. Ответ последовал короткий, резонный и весьма исчерпывающий. Заключался он в том, что господин Куросатки на самом деле не разделает покорной преданности приёмной дочери и, соответственно, не питает к ней доверия. А вот взгляды Ника, который пока оказался единственным из Ямитсэки, готовым возражать Шикагэ, отец поддерживает. Не открыто, конечно же, — уже не тот возраст и не тот уровень способностей (их полное отсутсвие, точнее), но тем не менее. Ник поблагодарил его и, внутренне поколебавшись, решил и в самом деле ничего не говорить сестре. Решение далось ему очень непросто — ведь они всегда были самыми близкими людьми друг для друга, они все время, с самого рождения, были вместе. Карин не просто была его любимой сестрой, она владела половиной его сердца. Но в сложившейся ситуации, когда девушка слишком явно поддерживала ублюдка Шикагэ, это явно было лучше. В тот же день Ямитсэки в одиночестве прочёл «Исповедь» леди Мегуми. Разумеется, эти строчки произвели на него сильнейшее впечатление. Любил ли он свою мать?.. Пожалуй, для того, чтобы описать все те благодарность и благоговение, что они с сестрой испытывали к ней, ни в одном языке не хватило бы слов. Они ее безмерно любили. Она не просто спасла их тогда, когда решила назвать своими детьми, — она долго, в течение нескольких лет, каждый день спасала их обоих; именно она научила их ощущать себя людьми. Она дала им вообще все. И поэтому, читая ее последние слова, Ник испытывал приблизительно то же самое, что чувствовал бы, слыша это вживую. Естественно, в те минуты он ни за что бы не сумел о чём-то рассуждать. Спрятав свиток, он ещё долго сидел неподвижно, глотая горьковато-солёные слезы. После он осознал необходимость немедленно пойти в молитвенный зал. Вместе с воспитанием леди Мегуми передала им веру в своих богов, но едва ли Ника Ямитсэки хоть кто-нибудь мог назвать религиозным человеком — он иногда пропускал даже те службы в храмах, которые считались совершенно обязательными. Но в тот конкретный момент он ощущал, что без этого просто никак нельзя обойтись, ему это попросту было нужно. Его не было рядом с матерью, когда ей угрожала опасность. Он не защитил ее тогда, когда ей нужна была защита. Она встретила свою смерть одна. Совершенно одна, как будто у неё не было сына, который был готов умереть или отдать свою душу ради неё! Да, говоря объективно, едва ли можно обвинить человека в том, что он валялся в коме, но Ника в тот момент мало тревожила логика. Едкая вина свалилась на него, словно пытающаяся затянуться на шее удавка, а в голове продолжали грохотать выведенные идеальным почерком Мегуми пылкие фразы. К счастью, когда он отыскал молитвенный зал в родовом замке Юдзуки, там никого не было. Никого, кроме глухой тишины, рассеянного света высоко под потолком и алтаря, украшенного девятью статуями, взирающими с молчаливым презрением. Зажженные благовония пахли сладким пеплом. Изображения божества смерти, которому поклонялись Ямитсэки, здесь не было, но это и не столь важно. Ник, разувшись, неслышно прошёл к алтарю, отчаянно стискивая зубы, и поклонился. Все равно внутри все разрывалось. Лицо матери, которое в тот момент казалось самым прекрасным, стояло перед глазами, а память, издеваясь, воскрешала ее ласковые прикосновения. — Я совсем не умею стоять на коленях, — едва слышно пробормотал иной сквозь стиснутые зубы, однако заставив себя опуститься в подобающую для молитвы позу. — Но, ками-сама, если только ты можешь выслушать такое грешное существо, как я… «Пожалуйста, позаботься о моей маме. Это единственное, о чем я смею просить у тебя. Даже если она и сделала когда-либо что-то плохое, то пусть она будет прощена. Пусть я после своей смерти или же при жизни отвечу за все ее грехи, но она в Королевстве Теней будет счастлива. Она заслуживает этого!». Приблизительно это, в самых разных формулировках, он повторял — несколько лихорадочно — про себя на протяжение нескольких десятков минут. Спустя два или три часа, когда ночь уже была на исходе, к Ямитсэки наконец вернулась способность думать. И он, в общем-то, крепко задумался, беззвучно, но при этом нервно постукивая пальцами по своим коленями. Демон, значит. И скорее всего в теле Митсури. Судьба драгоценного кузена Ника тревожила весьма мало. Они никогда не ладили, наследник клана его порядком бесил своей надменной чванливостью и часто мелькающим во взгляде презрением, а его так называемая любимая, эта гребаная сука Китамура, вообще стала причиной того, что Ник несколько лет провалялся в коме и теперь частенько ощущает себя живым мертвецом. Что в конечном итоге станет с телом Митсури, иного не волновало. Но вот только что с Цубаки делать?.. Это она — он, оно, хрен знает — убила маму. Из-за ненависти Митсури. И это осознание все ещё очень мешало здравомыслию. В голове только и взрывалось яростным салютом: «Убью!.. Я его убью!». Нику пришлось насильно, прикладывая дикие усилия, заставить себя придерживаться относительно адекватного поведения. Он приказал слугам приготовить ему ванную, непременно с кипятком, и, вполне удовлетворившись обожженными ступнями (у них с сестрой все равно все заживало быстрее и легче, чем у кровных потомков Ями-но-Шин, так что потом обработает, недолго), ещё раз задумался, ожидая, пока вода остынет. Убить демона он все равно не мог. Да и мама сама так писала, что тело носителя и тем более саму тёмную сущность нельзя уничтожить ни одним известным оружием. Но там было что-то про печать и про феодала по имени Ниндо Акинака. Интересно, мог ли этот иной наложить печать ещё раз? В первый раз, правда, это подействовало, когда Митсури ещё не был одержим, но, быть может, и теперь получится. Едва Ник пришёл к этой мысли, он, не теряя времени, написал достаточно короткое сухое письмо Ниндо Акинака и вместе с гонцом тайно отправил его в префектуру Китамура. И тут, только он успел закончить с этим, Ямитсэки довольно бесцеремонно ударило по голове напоминание о предстоящеей свадьбе. Напоминание это появилось в форме прокатившегося по замку тревожного слуха, что Шикагэ-сама позволил себе поднять руку на леди Аоки. И пазл в его голове быстро сложился с пугающей точностью. Раньше он не мог понять, чем руководствуется глава клана, нанося Юдзуки оскорбление за оскорблением. Теперь же все стало ясно. Если дело в тёмных желаниях Митсури… тогда он, конечно же, хочет отомстить. Ведь вся семья потомков Йору участвовала в перевороте против Китамура — и леди Аоки в том числе. Если Нику и раньше было невообразимо представить, что ждёт его любимую девушку в браке с Шикагэ, то теперь Ямитсэки осознал, что свадьбу — тем более со сменой фамилии — вообще никак нельзя допустить. Если Аоки перейдёт в его власть формально, как член клана… Тогда ей уже никак нельзя будет помочь. Мысль о том, что этот ублюдок ударил свою невесту уже сейчас, быстро заставила Ника снова выйти из себя. Они даже едва не подрались с Карин, которая вполне благоразумно пыталась удержать брата от глупостей. Но вот только времени пытаться придумать что-то поумнее уже просто не оставалось. «Не представляю, что я собираюсь с этим делать, — думал иной, быстро шагая по коридорам. — Мама написала, что мы с Карин чародеи и у нас есть хороший потенциал. Но у меня нет времени изучать что-то, помимо фамильных техник. Остаться в стороне выше моих сил. Даже если он меня прикончит или покалечит. Пускай, мне наплевать! Меня не было рядом, когда умерла мама. Не могу же я и теперь, когда девушку, которую я люблю, через час отдадут одержимому чудовищу, не сделать ничего!».***
Шикагэ был в отвратительном настроении. Несмотря на то, что свадьба состоялась согласно его планам, это все же была религиозная церемония — своеобразный ритуал. И бред, конечно, что священники, жрецы или прочие лица, близкие к тому или иному богу или богам, в силах противостоять демону. Даже если бы кто-то из них целенаправленно взялся проводить обряд изгнания, это не подействовало бы. Но вся эта религиозная мишура все равно оставалась жутко неприятной. Как проклятое комариное жужжание, когда ночью пытаешься уснуть, — дико нервирует. А ещё, для полноты картины, Митсури недавно закатил такую истерику, что одно воспоминание об этом вызывало мигрень. Цубаки уже даже честно подумала о том, чтобы сменить сосуд. Она вообще начала размышлять об этом достаточно давно. Конечно, пока у Ямитсэки больше не было кровных потомков, но это не мешало ей заключить контракт с кем-нибудь ещё. Например, Карин. Ее тело гораздо менее хрупкое, чем у всех этих потомков некромантов, да и она, к тому же, очень красива. Какой там будет простор для веселья с ее тёмной грешной природой и распущенностью! Конечно, у практически всех чародеев есть врожденная сопротивляемость всякой ментальной магии, но это, в конце концов, вопрос времени. Но, во-первых, какого черта он, демон, просто сбежит, проиграв в битве за разум человеку? Нет, Цубаки просто не могла допустить такого поворота. Во-вторых, было жаль уже потраченных усилий. А в-третьих… в-третьих, в этом даже присутствовало какое-то извращенное тёмное наслаждение. Гораздо приятнее получить то, за что приходилось бороться, разве нет? А тело Митсури… ну, глупый мальчишка, будь он неладен, его жутко истрепал, но изначально это было почти воплощение красоты. Это был настолько совершенный инструмент, во всех пропорциях, во всех чертах, что удивлялась даже сама Цубаки. Если бы она нарочно пожелала изобразить облик, наиболее подходящий демону сладострастия, она не придумала бы ничего лучше. Возможно, со временем ей удасться восстановить этот прекрасный сосуд до всей его изначальной прелести. Однако злиться все это ничуть не мешало. Постоянное чужое присутствие на задворках разума бесило. Особенно когда он переходил на свою любимую тему — скулеж о Наоми, о прекрасности Наоми, о его верности Наоми, то есть — и вроде бы что-то откликалось внутри, на месте человеческого сердца. Сегодня ночью он собирался отыграться за все на этой ведунье Юдзуки. И, учитывая, что Митсури ее все равно ненавидит и так или иначе хочет мстить, Цубаки должно было удасться сыграть на внутренней тьме мальчишки. Пусть не похоть, но хотя бы злость, хотя бы желание наказать… Демон надеялся найти в этом хоть какие-нибудь крупицы удовольствия и удовлетворения, потому что ему уже невыразимо надоело не получать от секса, от того самого, что было для него главным, вообще ничего. О, для леди Аоки эта ночь определённо будет очень долгой! Когда до церемонии бракосочетания оставалось меньше часа и Шикагэ уже был намерен позвать слуг для того, чтобы они помогли ему надеть тяжёлые одежды, дверь без стука распахнулась. На пороге возник Ник Ямитсэки. Его аура, в которой обычно явно ощущалось присутствие смерти, делающее ее сияние слабее, почти пылала, распространяя удушливые волны какой-то мрачной злой решительности. — Чего тебе? — недовольно огрызнулся на него глава клана, пряча руки в рукавах. Этот мальчишка его настораживал. Карин, очевидно, была влюблена в Митсури и потому поддавалась влиянию занимающего его тело демона с внутренним смирением. А вот ее братец, с его врождённым блоком на внушение и яростным желанием сопротивляться, ещё мог доставить неудобства. Не проблемы, конечно, но Шикагэ это все равно не нравилось. — Я тебя не приглашал, Ник-кун. В противовес пылающей энергии магического поля и твёрдому жестокому взгляду, выражение лица иного в этот миг было несколько потерянным, как будто он и сам точно не знал, что он собирается сделать или сказать. — Вынужден просить у вас отменить свадьбу, — коротко уронил Ямитсэки, проходя в покои лорда. Даже не разулся, поганец, не говоря уже о поклоне. — Это абсолютно невозможно. Ого. — Интересно, — оскалился под маской демон. — С чего бы это вдруг? — Леди Аоки вам не пара, — твёрдо заявил Ник, глядя на него несколько исподлобья (взгляда глаза в глаза он, однако же, предусмотрительно избегал). — Она вас не любит и не желает быть вашей женой. Я не собираюсь позволять… принуждать женщину, потому что это мерзко. Ненадолго повисло тяжёлое молчание. «Ну дела, — отчасти насмешливо, отчасти чуть обеспокоенно поняла Цубаки. — Да ведь он сам от этой девчонки-ведуньи без ума. Не просто влюблён, прямо-таки любит до ужаса, всем сердцем. Так и несёт гребаной любовью. И как это я раньше не заметил?.. Не очень хорошо, однако. Надо убить его от греха подальше, а то почувствует в себе силу и доставит мне хлопоты». Цубаки не любила иметь дело с чародеями. Это был самый могущественный и очень необычный тип иных, с весьма вкусной кровью и кучей проклятых особенностей. Помимо бессмертия, которое чародей или чародейка могли обрести при определённых обстоятельствах, большого внутреннего резерва энергии, они отличались еще и тем, что когда их сердце наполнялось любовью, их способности резко подскакивали. Очень неудобно. Это ещё ладно, что мальчишка не представляет, как можно использовать все то, что у него есть. Потянуло магией. По комнате, несмотря на сияющий за окнами день, пополз липкий мрак, скрывающий всякий свет. Шикагэ медленно склонил голову набок — и в прорезях маски отразились пылающие первозданной тьмой чёрные глаза демона. К счастью, Митсури не питал к кузенам никакой родственной привязанности и его гребаные человеческие чувства никак не помешают. — Я ведь тебя уничтожу, — беззлобно предупредил глава клана, ступая в переплетение теней, прячущих его от чужого взгляда. Ямитсэки мгновенно вскинулся, принимая боевую стойку. — Уничтожу и подарю твою голову Аоки в качестве подарка. Хм, нет, даже не так, — голос лорда полился словно отовсюду разом. — Лучше изуродую тебя так, что ты не сможешь шевелиться. Так, что даже родная сестра не взглянет на тебя без ужаса. — Если ты думаешь, что испугаешь меня своими байками, — зашипел в ответ Ник. Его руки быстро замелькали, формируя печати. Вот ведь влюблённая чародейская зараза, и жуткое ки, и энергия смерти ему по барабану! И, видимо, Ник, учитывая ошибки Кая и Макото, решил не пытаться поймать ускользающий силуэт Шикагэ, а действовать иначе. — Вынужден разочаровать. Сразу атаковать прямо, как и все Ямитсэки, мальчишка не стал. И его маскировочное заклятие из-за того, что чародей был на всплеске колдовского могущества, вышло настолько сильным, что ненадолго спрятало его даже от взгляда и чутья демона. Несколько мгновений Цубаки и впрямь не мог сориентироваться касательно того, где именно находится его противник. Магией пахло очень едко — магией и решительностью, — и запах этот шёл отовсюду. Ник приглушённо шептал слова какого-то длинного заклятия на языке мертвых и, очевидно, торопился сложить печати, пока его не нашли. «Что это он делает? — на секунду замешкался Шикагэ. А потом быстро все понял (впрочем, уже все равно было поздно). — Блять, только этого не хватало!.. Не сможет!». Из всех углов, сверху и снизу, хлынул мертвящий бело-голубой свет, напоминающий о призрачных огнях над древними могилами. Из-под пола полезло что-то бесформенное и чёрное, буквально дышащее смертью. Антропоморфные безликие фигуры, неправдоподобно огромные, жуткие, стали возникать в спертом от количества энергии воздухе. Похоже на трещину, возникшую в ткани мироздания. — Ями-но-Тэн, — хриплый голос прозвучал как-то болезненно и вместе с тем необыкновенно твёрдо. Демон наконец увидел чародея, стоящего прямо и непоколебимо. Его руки уверенно удерживали последнюю в длинной последовательности печать. — Путь Мертвеца. Самое большее, что он смог сделать против Шикагэ со своим уровнем знаний. Терминальная атака фамильной техники Ямитсэки, — призыв энергии смерти в ее чистом виде, уничтожающий все живое и взамен забирающий дыхание у мага. То самое заклятие, которое Митсури около пяти лет назад применил в сражении с Мегуми, чтобы защитить принцессу Наоми. Забавно, что все повторяется. Теперь другой Ямитсэки, желая защитить свою любовь, использовал эту атаку против главы клана. Мрачная ирония?
