Два сердца, созданные весьма различно
6 ноября 2018 г., 09:51
Энергия смерти в чистом виде, да ещё и такой мощнейший поток, была неприятным явлением даже для демона, вроде Цубаки. А вот с сосудом, который и так было сложно починить до рабочего состояния, могло быть худо. Шикагэ замер, выстраивая вокруг себя плотную защиту из вязкой тьмы.
Слой за слоем рушился под напором бурлящей и кипящей, пронзительно-ледяной силы, уничтожающей все живое, — слой за слоем глава клана восстанавливал свой щит. Это уже становилось серьёзным. Если бы он позволил этому обрушиться на тело Митсури, то оно скорее всего уже не подлежало бы восстановлению, а складывать печати, при этом защищаясь, невозможно. Но, впрочем, долго это не может продолжаться; мальчишки-чародея не хватит больше, чем на десяток минут, а атаковать и одновременно удерживать печать он все равно не сумеет.
— И что дальше? — насмешливо осведомился глава клана. — Просто выкачаешь из себя все оставшееся дыхание? Очень глупо и бесполезно, Ник-кун.
Иной в ответ оскалился — и в этом злом яростном выражении мелькнуло нечто, напоминающее обреченных хищников, готовых сражаться до последнего. От глазницы по его лицу уже начала разливаться, лишая мышцы подвижности, неестественная фарфоровая бледность.
А потом Ямитсэки вдруг очень резко, настолько стремительно, что это было на самой грани перехода к следующей ступени мастерства кенадзюцу, припал к полу и, оказавшись рядом, сильно ударил локтем из нижней позиции, целясь в живот. Это было бесполезно — демон легко ушёл от атаки, ступив в гладкое переплетение теней. Но вообще-то Цубаки не ожидала, что он ещё и двигаться сумеет, удерживая Путь Мертвеца.
Ник выругался и обвёл взглядом замкнутое пространство. Бесился, очевидно, от того, что не в силах определить местоположение противника. Шикагэ нашёл его весьма забавным. Пожалуй, и впрямь будет гораздо веселее, если этого неугомонного мальчишку очень сильно покалечить, позволить ещё немного пожить в таком состоянии и только потом уничтожить. Митсури в данной ситуации, кажется, не имел ничего против.
Шикагэ усмехнулся под маской и медленно достал спрятанные в рукаве отравленные иглы. Обычно он ими не пользовался, хватало только магии и физической силы, но для такого случая… почему бы и нет? Руки помнили то, что они должны делать, на уровне рефлексов. Сначала две, потом ещё три — стремительной чередой, незаметные в переплетении мертвенного сияния и теней, мелькнули тонкие полосы заточенного металла.
Ник увернулся — и от первой такой атаки, и от второй. То ли боевая интуиция обострилась, то ли правда заметил. Шикагэ насмешливо вскинул бровь, ожидая, чем ещё его удивит это лотарское отродье. А чародей, собственно, замер, как будто пытаясь прожечь взглядом все пространство от пола до потолка.
— Ну где ты здесь прячешься, мразь? — прошипел Ямитсэки.
И в следующий момент все так же резко, отчасти неожиданно, бросился в сторону. Именно туда, где в этот миг стоял лорд. Это движение было ещё быстрее, его едва ли можно заметить человеческими глазами. Шикагэ даже не успел уйти в сторону. Впрочем, физические удары все равно для неё ничего не значили…
Но Ник, видимо, решил вспомнить о том, что Ямитсэки во время ведения боя отличаются способностью думать. Оказавшись рядом, он за срок, короче быстрого вдоха, прервал Путь Мертвеца, чтобы освободить себе руки, и выхватил из рукава кинжал. Естественно, глава клана смог увернуться, но его все равно зацепило. Лезвие, которое было направлено в горло, зацепило локоть, распоров кожу от запястья до локтя.
Шикагэ хотел усмехнуться, потому что для него такая незначительная рана была сущим пустяком. Он, конечно, как хозяин тела ощущал физическую боль, но за множество столетий жизни для него это стало незначительной ерундой. Но вот только место пореза вдруг запылало — да так, как будто конечность сунули в трижды проклятый Белый Огонь. Глава клана шарахнулся назад, зашипев скорее от неожиданности, чем от страдания, и схватился за окровавленную руку.
Перерыв, чтобы отдышаться, соперник не намерен был давать. Он нанёс ещё один удар, и ещё, и ещё — воздух загудел. Шикагэ уходил от атак машинально, потому что дикая боль мешала ему не то, что продолжить сражение нормально, а даже просто думать. И Ник это заметил — только вот скорости, чтобы достать демона, ему все равно не хватало.
— Затмение, — хрипло выдавил Ник. Он, видимо, поняв, что банально не может дотронуться до демона, принялся незаметно для противника складывать печати одной рукой.
Мир поглотила глухая чернота, в которой ничего нельзя было увидеть, услышать или почувствовать. На несколько коротких секунд человеческое тело было полностью дезориентировано. Цубаки едва успел схватить руку, держащую кинжал, когда лезвие было уже у самого горла. Даже это было тяжело — его явно пытались удержать от этого действия.
Затмение, естественно, демон преодолела быстрее, чем это мог сделать любой иной. Когда заклятие рассеялось, глава клана обнаружил, что чародей успел запрыгнуть ему на спину в попытке удержать ногами верхние конечности демона прижатыми к телу, чтобы Шикагэ не сумел закрыться от кинжала. Однако Цубаки все равно смогла освободить одну руку — и именно ей она удерживала запястье чародея, не давая перерезать себе горло.
Шикагэ, разозлившись, стиснул пальцы. Раздался тошнотворный треск ломающихся костей, а чародей хрипло зашипел сквозь крепко стиснутые зубы. После этого Ник точно должен был выпустить кинжал, это просто физически никак не могло быть иначе…
Но он не выпустил. Почему-то. Как-то. Дьявол знает, каким образом. Может, какая-то инстинктивная магия выплеснулась или что, — в любом случае, оружие осталось в его побагровевших пальцах. Цубаки стиснула сильнее — хрупкие человеческие кости закрошились, ломаясь, словно скорлупки, и вспарывая тонкий слой кожи. Брызнула кровь. Демон испытал желание стереть их в порошок прямо сейчас и стиснул пальцы ещё. Чародей глухо захрипел — это должно было быть чертовски больно, разумеется — но вот только хватки он не ослабил.
Уже не на шутку разозлившись, Шикагэ попытался вырвать вторую руку. Это оказалось нелегко даже для демона — Ник вцепился в него прямо-таки мертвой хваткой, с такой страшной силой, как будто и сам был одержим. Его лишенная страха решительность, смешиваясь с болью, пылала так сильно, что воздух гудел. Главе клана пришлось прикладывать усилия, при том даже серьёзные усилия, чтобы освободить все ещё пульсирующую битым стеклом окровавленную левую руку. Едва ему это худо-бедно удалось, демон со злостью схватил Ямитсэки за волосы и потянул в попытке отодрать от себя эту мразь. В какой-то момент Цубаки даже представилось, что скорее он снимет с мальчишки скальп или оторвёт ему голову, чем тот отцепится от него. Лорд несколько раз ударил чародея об стену, об пол — он отчётливо ощутил, что у Ямитсэки при этом треснуло несколько рёбер, один раз даже извернулся как следует приложить его затылком, но Ник все равно стремился достать кинжалом до горла.
Прошло как минимум несколько минут, прежде чем глава клана все-таки добился своего. Рукоять кинжала глухо звякнула, свалившись на пол. Освободившись, все ещё взбешённый демон не дал Ямитсэки шанса сложить какие-то печати или успеть как-то защититься. Шикагэ просто, уже даже без всяких изысков, скрутил чародею руки за спиной и, сжав пальцами его макушку, ударил лицом об стену. Сила удара вышла такой, что доски треснули. Запахло кровью — Цубаки, не успокаиваясь, принялась вот так методично колотить мальчишку головой, нарочно удерживаясь от того, чтобы расколоть ему череп сразу же. Тот яростно вырывался, будто совсем не чувствуя боли, пока его лицевые кости превращались в кашу.
Когда иной наконец затих, Цубаки раздраженно отбросила Ника прочь. Она собиралась продолжить с ним позже. Теперь ее куда больше волновало другое — рана все ещё горела, хотя и выглядела со стороны, словно обычный порез. Что это, блять, такое?.. Ведь больно было не просто телу Митсури, ужасно больно было самой Цубаки. Оружие, способное ранить демона, должно источать мощнейший энергетический фон, это было бы просто нереально не почувствовать!
Шикагэ подошел к оборонённому кинжалу и, аккуратно его подняв, внимательно рассмотрел. Это мог быть серебряный святой клинок, атамэ, несколько столетий назад дарованный Пречистой Деве для борьбы с Тьмой. Или, например, оружие, закаленное в крови магических существ, — один такой клинок хранился у Юдзуки. Не то, не то Цубаки не убило бы, но как минимум могло ослабить. Но энергетически то, что он держал, ощущалось как самый обычный кинжал!.. Глава клана, сняв маску, настороженно втянул в себя запах, пытаясь разобраться.
И в этот самый момент чародей зашевелился. Шикагэ лениво повернул голову, со смесью злорадного любопытства и недовольства всматриваясь в своего соперника.
— О, так ты ещё в состоянии двигаться, — насмешливо отметил демон, убирая непонятный клинок и поднимаясь, чтобы подойти поближе. — Очень хорошо, у меня к тебе есть пара вопросов.
Ник хрипло закашлялся, сплёвывая выбитые зубы, и слабо приподнялся. После этого достаточно жалкого движения его вырвало кровью. Выглядел иной порядком омерзительно, а его блуждающий взгляд никак не мог сфокусироваться. Но забавным было то, что от него все равно вязко растекалась решительность. С раздробленным запястьем ему уже было никак не сложить печати, но, видимо, все ещё собирался что-то делать. Забавно. И что интересно?
— Я не прощу тебя, — прохрипел он, очень нелепо поднимаясь на трясущихся ногах. — Цубаки. Ты убил мою маму?
Демон засмеялся, оказываясь рядом. Пожалуй, самое время было сломать ему второе запястье, чем он и занялся.
— Да, я, — подтвердил он, скалясь. — Мы убили эту трусливую стерву Мегуми. Не думай, что мы не дали ей шанса. Один шанс был, Митсури так захотелось… — он стиснул пальцы, второй рукой хватая иного за шею.
«Передайте мне все свои полномочия, отрекитесь от имени и примите вечное изгнание. Это меньшее, что вы можете сделать для меня, после всего».
— Но в тот раз твоя мать была очень упряма. Решила хотя бы раз в жизни показать характер передо мной, — издеваясь, как ни в чем ни бывало, продолжил демон. Ник пытался вырваться, дёргаясь, но это уже выходило достаточно жалко. Его аура после этих слов запылала от ненависти. — Она сказала нам тогда…
«Тебе, грязная тварь, я больше ничего никогда не отдам».
— Она, — Цубаки чуть понизила голос, сдерживая смех. — Она долго-долго кричала, прежде чем испустить дух. За все те крики своего племянника, что она предпочла не замечать, она сполна расплатилась.
Она даже перестала дробить его кости, чтобы дать как можно полнее осознать истину. Это был сладкий миг, когда разбивается человеческое сердце, пуская трещину, раскол, в самую душу. Шикагэ не мог отказать себе в удовольствии насладиться этим. Как и любой демон, он гордился тем, как внутренняя тьма брала верх над сущностью.
— Не прощу тебя! — вдруг яростно взвыл чародей. — Никогда, никогда не прощу!
Он с абсолютно внезапным для такого состояния проворством вывернулся, как змея, из захвата, и, схватив прикрепленную к стене зажженную масляную лампу, разбил ее об голову противника. Чёрная ткань кимоно, на которую попала горючая жидкость, моментально загорелась.
Цубаки засмеялась. Огонь, стекая вниз, не причинял ни малейшего вреда волосам и телу носителя, а вот одежда горела. Ник яростно пялился исподлобья, пытаясь трясущимися, совершенно непослушными руками достать иглы. Демон быстро вступил во мрак, чтобы оказаться за спиной соперника. Чародей постарался увернуться, но Шикагэ легко удержал его на месте, надавив на плечи и тем самым заставив свалиться на пол. Лорд деловито намотал на кулак растрепавшиеся во время сражения волосы иного, вынуждая его тем самым запрокинуть голову вверх, и смешливо протянул, на всякий случай наступив на ноги Ямитсэки:
— Ты так кстати раздел меня, Ник-кун, — он даже специально присел рядом, чтобы говорить в самое ухо. — Мне тебя трахнуть, что ли?.. Раз ты так переживаешь о моей невесте, было бы справедливо занять ее место и развлечь меня, не находишь?
Ник яростно рванулся, едва не сняв с себя скальп вторично. Демон веселилась, наблюдая за реакцией.
— Что, нет? Тебе не нравится такая мысль? — издевалась Цубаки, медленно, с нарочитой бесцеремонностью устраивая руку на чужом бедре. — Странно. Ты же спишь с мужчинами, должен быть доволен. Мордашку я тебе подпортил, конечно, но это явно будет повеселее, чем с Аоки.
— Только попробуй, — прошипел чародей, с трудом дыша от боли и ушибов. Брыкаться он, однако, даже в таком состоянии не перестал. — Только попробуй, сука, я тебе член откушу!
Демон засмеялся и сильно, до крови, укусил его за шею.
— Откуда у тебя этот ножичек, которым ты меня ранил? — вкрадчиво осведомился Шикагэ, не убирая руки. — Что это такое? Расскажешь мне, м-м?
— Иди нахуй! — коротко и злобно последовало в ответ. — Ненавижу тебя, мразь! Сдохни!
Демон вздохнул с наигранным сожалением и, легко взяв в руки тот самый кинжал, ударил режущей кромкой по натянутым волосам — золотые пряди градом посыпались на пол. Ник хрипло выдохнул, видимо, поражённый тем, что от этого может быть настолько больно. Шикагэ оскалился. Для любого иного потерять свои волосы было позором, но для чародеев это было нечто куда больше — сравнимо с тем, чтобы лишиться конечности. Дикая боль, ощущающаяся каждой клеткой тела, не так ли?..
Лорд быстро и без особенных затруднений толкнул на пол дезориентированного противника и, зафиксировав в одном положении его покалеченные руки, сел сверху, заинтересованно вглядываясь в залитое кровью лицо.
— Похоже, придётся немного опоздать на собственную свадьбу, — хмыкнул Шикагэ. — Прежде я все же намерен услышать ответы на свои вопросы.
о, как же мне холодно, это просто невыносимо! Теперь я, конечно, не посмею написать вам слова о своих чувствах. Я не решусь вам выразить, как я вас люблю. Не умею писать любовные письма. Но вы должны по крайней мере узнать, что благодаря вам… во мне появилось хоть что-то светлое. Ваша улыбка была тем светом, что заставил меня желать стать благороднее, чем я есть. Вы об этом не ведали, но вы были моим идеалом. Пусть вы никогда не были моей, пусть я никогда не назову вас так и никогда не посмею рассчитывать на то, что хотя бы не совсем безразличен вам, ваша жизнь для меня — самое важное. И даже если то, что я намерен сделать, больше походит на нелепость, чем на порыв любящего сердца, это только из-за моей никчёмности, глупости и звериной натуры. Право, попытаться вас защитить хоть как-то — это все, что я могу сделать. Клянусь, он коснётся вас с намерением причинить боль только через мой труп!
У меня больше нет времени… Скажите Карин, пожалуйста, что я очень люблю ее. Всегда любил. Если станете молиться, то, умоляю, произнесите несколько слов о снисхождении богов к моей матери.
Сожгите это. Он не должен знать, что вам известен способ ему навредить.
***
После драки с братом Карин почувствовала себя нехорошо. Ей пришлось на какое-то время закрыться в комнате, чтобы прийти в себя и после привести в порядок внешний вид. Ямитсэки бы, пожалуй, не обратила никакого внимание на сравнительно небольшое недомогание, если бы не появление некоторых пугающих предположений. Паранойя, конечно же, всего лишь омерзительная паранойя. Ей ведь хватало благоразумия быть осторожной в таких вещах! Но, однако же, в этот день ее ужасно тошнило, кружилась голова, да и в общем навалилась какая-то непривычная омерзительная слабость. Стоя перед зеркалом, девушка с каждым вздохом все больше и больше нервничала, находя все новые аргументы. Грудь у неё последние дни начала болеть, но она сначала не придала значения, считая признаком приближающейся менструации. Беспричинная слабость и головокружение тоже не были новостью, такое уже пару раз случалось. Но, боги великие… Шикагэ о таких вопросах не заботился, разумеется, но ведь сама Карин не совсем идиотка! Она меньше всего на свете желала неожиданной беременности и потому принимала соответсвующие препараты, пила специальные настойки и вообще довольно педантично предостерегала появление плода. А сейчас, сложив в уме эти признаки, Ямитсэки… она испугалась. Карин была известна всем свои крутым нравом, диковатым темпераментом и достаточно впечатляющей силой, но в то же время она все ещё оставалась девятнадцатилетней девушкой, на сердце которой так или иначе остались следы пережитых потрясений. В глубине души — так глубоко, что Ямитсэки и сама этого никогда не признала бы — она все ещё боялась мужчин (кроме брата и приёмного отца, разумеется) и всего, что связано с ними. Спрятавшееся в подсознании воспоминание о попытке изнасилования со стороны кровного отца вызывало в ней омерзение от любой связи мужчины и женщины. Да, она сама отдавалась лорду Шикагэ, но никто не думал о том, что творится с ней при этом. Это было приятно, потому что, как бы груб ни был глава клана, он всегда отдавал ей заслуженную часть наслаждения. То же грубо, презрительно, как подачку, брезгливо брошенную дворовой собаке, — и Карин это хорошо знала и чувствовала, и ей всякий раз хотелось умереть после. Умереть или убить его, но лишь до тех пор, пока чёрные глаза лорда не сталкивались с ее взглядом. Она не ведала наверняка, ибо ни разу не видела его лица даже во время секса. Но она догадывалась о том, кто он такой на самом деле. Она его ненавидела, вот уж точно, но в то же время… о, как же она его любила! Карин ощущала воздействие силы, вызывающей в ней это мерзкое желание подчиняться во всем, превращающее высокомерную женщину в куклу для утех, но это была лишь слепая похоть. То, что происходило с Карин, было гораздо сложнее. Она могла бы бороться; она понимала, что может; она желала хотеть начать бороться. Но она не хотела. Она подчинялась ему, но не потому что ее заражённое бессильным вожделением тело заставило умолкнуть гордое сердце. Она подчинялась только потому, что как раз-таки это самое сердце уже давно смирилось с тем, что оно принадлежит этому человеку. Она ненавидела его. Но она его боготворила, любила до обожания и готова была принять даже унижение, если это означало, что он будет с ней. И едва ли все эти чувства хоть как-то зависели от того, как он себя вёл и насколько ужасные поступки совершал. Если бы Карин могла разлюбить его, она бы уже давно разлюбила. Ведь он относился к ней без самой малейшей капли уважения, не обязывал себя хоть какой-нибудь верностью, из-за порочной связи с ним ее теперь презирала вся аристократия, испортились ее отношения с братом-близнецом, Шикагэ боялась Хана… Карин, черт побери, всегда ненавидела прикосновения мужчин и теперь не перестала ненавидеть! Но вот только она все равно, все равно его любила, жаждала быть его и безоговорочно владеть им! Гребаная одержимость. Потому что воплощение красоты невозможно забыть. Она все равно никогда не сумела бы перестать видеть тот прекрасный танцующий силуэт, лучи солнца, играющие в угольно-чёрных волосах, и те жгучие чёрные глаза, которые теперь смотрели из-за маски со знаком смерти. Не имело значения, что это едва ли тот самый человек; не имело значения, что он относился к ней, как к последней шлюхе; не имело значения, что ей противно, больно и унизительно. Ее сердце готово было принять все, если это означало, что он будет с ней. Хотя ей самой было отвратительно и временами даже страшно. Она боялась… своей женской покорности. Поэтому возможная беременность, прямое последствие такой во всех отношениях ненормальной связи, тоже вызвала у Карин какой-то внутренний бесконтрольный ужас. Едва у неё возникло подобное предположение, она практически побежала к Чизуру, чтобы та ее осмотрела и проверила точно. К четырнадцатилетней Хана было неловко обращаться с подобной просьбой. «Тётушка» очень удивилась, но возражать не стала. Все время, пока Чизуру энергетически сканировала ее ауру и, собственно, осматривала, Ямитсэки нервно кусала губы. — Я полагаю, что результат положительный, — наконец тихо подвела итог женщина, поправляя закатанные рукава. — Ты… ты и впрямь беремена, Карин-сан. Ей показалось, что мир перевернулся. Или что на неё вылили ушат грязной ледяной воды. — Что?! — это против воли получилось самым настоящим воплем. Девушка с усилием сглотнула и, заставив себя сделать несколько судорожных вздохов, продолжила уже тише, хотя и все ещё срывающимся тоном. — Вы в этом уверены?.. Это же… это невозможно. Чизуру, я была очень осторожна, этого просто никак не могло случиться! — Боюсь, что совершенно уверена, — пробормотала та в ответ, тщетно избегая зрительного контакта. — Срок ещё совсем небольшой, но ты абсолютно точно беремена. Иная, судорожно подтянув к себе колени, вцепилась в волосы, глядя в одну точку пустым затравленным взглядом. Аборт, конечно же, однозначно аборт… на столь малом сроке это не должно быть тяжело с технической точки зрения… но что с ней за это сделает лорд Шикагэ?.. У Ямитсэки ведь редко появляются дети. Едва ли он захотел бы упустить шанс продолжить род. Может, если Карин скажет ему, что беремена, он разорвёт помолвку с Аоки? Да нет, глупости. Он так не сделает. Просто потом примет в клан своего бастарда. А Карин все только станут презирать ещё больше. И этого… этого ребёнка тоже. О, боги великие, ужас! — Что мне теперь делать? — не своим голосом простонала Ямитсэки. В ее голосе мимолётно мелькнули слезы, но она их благополучно сдержала. — Черт побери, черт побери! Черт побери!***
«Цубаки!..». — Да твою ж мать, — вполне искренне выругался демон. Это никак нельзя было с чем-то перепутать. А ведь демон честно полагала, что после той взбучки, которую она устроила мальчишке за его недавнюю истерику, он хотя бы дня три помолчит. Какое там! — Неуежли снова? «Цубаки!!!». Он был вынужден схватиться за голову — от силы этого беззвучного вопля, кажется, череп загудел. Демон едва не застонал от досады. Чужое присутствие внутри встрепенулось, и отменно заиграло на нервах, смущая восприятие. Кажется, кто-то снова был намерен навязчиво требовать своё тело обратно. Ну или по крайней мере сильно мешаться. С этим, определённо, следовало разобраться прежде, чем он отправится развлекаться со своей молодой красивой женой. Утомительная церемония, до невозможности измотавшая раненного демона, уже была завершена, и теперь супругам до начала брачной ночи давалось некоторое время на смену одежды. Очень кстати. Шикагэ достаточно быстро сложил печати, на всякий случай оставив вокруг себя висеть несколько охранных заклятий, и лениво прикрыл глаза. Это было что-то, вроде своеобразного транса. В голове этого парня было совсем не весело. Чаще всего, заглядывая туда, можно было увидеть что-то очень мрачное и тёмное: либо замок Юкари, либо подземелья Хякушин. Но на сей раз, ради разнообразия, местом встречи оказался неправдоподобно пустой город — столица префектуры Китамура. Митсури хмуро покосился на него, спрятав руки в рукавах. То, как он выглядел здесь, существенно отличалось от того, как выглядело его тело в настоящее время — Ямитсэки тут было всего лишь пятнадцать (вероятно, таким он себя помнил), на его красивом юном лице и на теле не было следов ужасных пыток и неудавшегося сожжения в Белом Огне, лишь только последствия от применения Пути Мертвеца сохранились. Цубаки, зная, что это выведет собеседника из равновесия, явилась к нему в образе Юкари. Это мальчишке и точно не понравилось. Он даже сейчас вздрогнул, столкнувшись лицом к лицу с кошмаром своего детства. — Почему ты в этом облике? — недовольно уточнил маг. Демон посмеялась и, подумав, обратилась в Наоми. — Предпочитаешь так, Митсури-кун? — вкрадчивым хитрым тоном осведомилась она, игриво вильнув бедром. Он зло нахмурился, но решил больше не терять время на обсуждения внешности. Хотя глаза сверкнули весьма угрожающе, у него явно были претензии посерьёзнее. — Предпочитаю, чтобы ты убралась к дьяволу, откуда и пришла, — огрызнулся он. — Какого черта, Цубаки? Что это было сегодня днём? — А что не так? — невинно развела руками демон. — Мне казалось, что ты ненавидишь всех, кто учавствовал в том перевороте. Демон не может склонить к греху, тяги к которому нет в душе носителя. Я же знаю, ты их и впрямь ненавидишь. Ты очень злой мальчишка, Митсури, — она усмехнулась, проведя по своим губам, и слегка томно добавила. — Разве насилие не есть самое худшее, что может случиться с человеком? Я действую лишь ради твоей жажды мести. — Проклятие, — ещё раз выругался Ямитсэки, резко дёрнув плечом. — Для тебя, быть может, станет новостью, но «ненавижу» совсем не то же самое, что «хочу трахнуть». Или ты теперь собираешься насиловать всех, на кого я злюсь? — А что мне ещё остаётся? — теперь уже Цубаки огрызнулась, оскалившись. — Из-за твоей гребаной моногамии я не могу получить удовольствие от обычного секса. Приходится быть творческой, чтобы был хоть какой-нибудь эффект. — Ох, ну прости, что я люблю только одного человека! — он, уже ничуть не опасаясь, быстрым уверенным шагом подошел ближе и, обвиняюще наставив палец на демона, очень чётко выговорил. — Не смей. Не смей… использовать мое телом таким образом. Я не хочу этого. А если тебе так уж не нравится мое мнение на этот счёт, то просто убирайся. Цубаки нахмурилась. Изображение Митсури сейчас было достаточно чётким, через него даже не просвечивало, — значит, что-то давало ему силы. И уж никак не злость или ненависть, потому что в противостоянии демону эти тёмные эмоции — сомнительное преимущество. Как же ее раздражала его настырность! Давно бы уже сгнинуть пора, рассыпаться и раствориться. А он все ещё мешается! Ну ничего. В конце концов человеческое сердце не может долго противостоять изначальной тьме. — Я — не больше, чем ты сам, Митсури-кун, — и, словно в доказательство, демон с полной готовностью приняла тот облик, что она носила сейчас. Вытянув руки, она легко сжала в цепких пальцах чужое лицо. Пейзаж изменялся, медленно обретая черты тёмного замка некромантов. — Прямо сейчас я и есть твоя внутренняя тьма. Я — не больше того мрака, что жил в тебе. — Я не такой, — он дернулся, попытавшись вырваться. Прозвучало хоть и также твёрдо и озлоблено, но с невольно проскользнувшей беспомощностью. — Я знаю… ты пыталась меня сделать таким. Ты ведь с самого начала создавала меня как сосуд для себя. Ты сделала все для того, чтобы во мне была одна злость и обида. Но до тех пор, пока я помню о том, что Наоми меня любила, я не стану твоей частью. Наоми любила… — Ой, все, не начинай, — поморщился демон. Его глаза затянула кипящая первозданная мгла, напоминающая о великой и вечной тьме, появившейся раньше, чем любой свет. — Любимая песня. Наоми то, Наоми се, — ядовито передразнил он. — Да любила ли она тебя по-настоящему, в самом-то деле? — Цубаки знала, куда ударить, и по чужому выражению отлично поняла, что не прогадала. Ей ли не знать болевые точки? Испытав мрачное удовлетворение, она продолжила давить. — Мало ли тех, кто смотрел на тебя с восхищением? Ты успел стать предметом тёмной одержимости многих людей и иных. Карин, вон, до сих пор без ума, да и принц Юдзуки тоже не может выкинуть из головы. «Какая необыкновенная красота», а? — она, усмехаясь, покровительственно потрепала его по щеке. — Не более, чем пустая похоть. Мало ли тех, кто желал обладать тобой, ни капли не заботясь о том, какой ад хранится в глубине «этих прекрасных чёрных глаз»? Чем это принцесса Наоми столь разительно отличается, что ты вдруг думаешь, что она полюбила тебя, а не твою необыкновенную красоту? Где твоя драгоценная Наоми сейчас, в конце-то концов? Ее слова, определённо, имели эффект. Митсури, сбросив с себя чужие руки, отступил назад, прожигая демона полным отчаянной ненависти взглядом. Однако мелькнул в нем и какой-то затравленный горький страх — и на окружении это отразилось. Весь мир колыхнулся, и образ Ямитсэки чуть дрогнул, на секунду теряя очертания. Цубаки, конечно, знала, что сказать, чтобы убавить у него уверенности. Этим моментом она воспользовалась, чтобы подчинить пространство себе. Замок стал быстро расплываться, и из-за зыбких стен постепенно стали выступать очертания подземелья Хякушин. Митсури, осознав, что он утрачивает контроль над происходящим, нервно оглянулся и, крепко стиснув челюсти, взглянул ему прямо в глаза. Естественно, это место было тем самым, где ему тяжелее всего было продолжать держать себя в руках. — Любить — это значит более всего желать защитить, а не обладать, — тихо произнёс Ямитсэки. — Она любила меня. И я всегда буду любить ее. И она… она придёт. Она придёт ко мне, обязательно. Цубаки показательно вскинула брови. — Тебе просто очень хочется в это верить, — вкрадчиво заключила она, отступая. — За столько лет жизни даже человек, вроде тебя, мог уловить простую закономерность: никто никогда не приходит, когда ты зовешь. Поэтому будь столь добр не мешать мне наслаждаться жизнью со своими постоянными истериками и скулежом о Наоми!***
«Мне так много хочется сказать в этот момент, хотя я знаю, что должен быть краток. Но важные вещи должны идти прежде всего, а остальной бред вам читать и необязательно. Итак, леди Аоки, мне теперь наверняка известно, с чем мы столкнулись. Это демон, занимающий тело Митсури Ямитсэки, и при том очень могущественный. Человеческим оружием его нельзя убить. Можно изгнать, используя сосуд, кинжал Фальки. Я не знаю, где он. Передаю вам то, что удалось узнать моему отцу. Есть оружие, которое может нанести демону некоторый вред: святые серебряные кинжалы атамэ и закалённый в чародейской крови клинок, над которым был проведён ритуал Трёх Чёрных Благословений. Если о местоположении атамэ мне точно так же ничего неизвестно (рискну предположить, что хоть один должен заваляться у клана Хякушин или в хранилище организации «Гамилитион»), то для второго точно может подойти кровь Карин или моя. Возможно, от фамильного меча Юдзуки тоже будет какой-то эффект. Сейчас я жду действия второго благословления. Используя это время, хочу написать вам. Когда подействует третье, я замаскирую оружие чем-нибудь мощным и пойду к Шикагэ. Я не представляю, что я буду делать, леди Аоки. Мир кружится перед моими глазами, даже эти строчки расплываются (простите мне скверный почерк). Мне так холодно, я почти не чувствую своих рук… Ну и что же такое смерть? Она уже касалась меня однажды, была столь близко, потом постоянно ходила за мной попятам, а я все равно плохо разглядел ее облик. Кажется, я снова спешу на свидание с ней. Она дышит мне в затылок. Это от ее пронзительного дыхания пальцы так мертвеют. О, мне страшно. Мне страшно, что не в моих силах вас защитить. Я не могу даже подсказать вам, как лучше поступить. Постараюсь его ранить по крайней мере. Быть может, это даст вам шанс сбежать; быть может, это его ослабит. Поищите другой защиты. Я слышал, на свете все ещё есть воплощение света, Летние Принцы и Принцессы, и демоны их опасаются. Религиозные места он тоже не любит. Теперь…Всегда остающийся вашим другом и покорным слугой, Ямитсэки Ник».
Аоки, опустив руку с письмом, на несколько секунд поражено замерла. Она помнила, что тогда, несколько лет назад, когда она приехала в замок Ямитсэки для переговоров, они понравились друг другу. Однако получилось так, что под влиянием Кая она увидела нечто такое, что заставило ее решить никак не развивать свою симпатию. Ровно напротив, она предпочла пресечь ее на корню, прийдя к мнению, что это — совершенно не тот человек, которого ей хотелось бы видеть рядом. Слишком много порока, тьмы и жестокости. Можно ли было продолжить думать в романтическом ключе о том, кто в столь юном возрасте позволяет себе напиваться до животного состояния и после бесстыдно развлекаться со шлюхами? Таким образом мимолётная детская недовлюбленность, задавленная разочарованием, не получила никакого развития. Довольно скоро девушка совсем об этом забыла, испытав симпатию и расположение по отношению к своему бывшему жениху, принцу Макото, честному и благородному юноше. С тех пор, как между леди Аоки и Ником Ямитсэки что-то мелькнуло, прошло уже целых пять лет. Она и предположить не могла, что он… что он был настолько серьёзно влюблён в неё все это время! Церемония венчания уже была завершена. Шикагэ-сама сильно задержался, заставив всех собравшихся гостей ждать, а Карин и Ник вовсе не присутствовали. И теперь, кажется, становилось понятно, почему именно близнецов не было на свадьбе. О, боги!.. Что с ним случилось?
