Тихая Мелодия — «Gift»

      «Мама постоянно плачет. Я думаю, что это из-за меня, и извиняюсь перед ней. Мне очень-очень жаль, мамочка. Все это от того, что я такой бесполезный и скверный ребёнок. Мы здесь из-за меня? Это — моя вина? Прости меня. Прости, пожалуйста. Я совсем не хотел, чтобы мы оказались в этом ужасном месте. Что я могу сделать, чтобы исправить все?       Эта страшная женщина причиняет боль мне, когда наказывает. Но если нужно именно это, то вы можете вонзить иголки мне под ногти или поджечь. Конечно, я сам виноват в том, что ошибаюсь. В следующий раз я выучу танец лучше. Пряди моих волос вместе с кожей остаются в чужих руках. Она смеётся, когда я плачу от боли. Но это неважно до тех пор, пока она не трогает маму.       Мама ко мне так добра. Пока она гладит меня по голове и обнимает, я могу забыть о страхе и о боли. Ее голос звучит ласково. Она любит меня, и это успокаивает. Я засыпаю, чувствуя ее тепло, и все остальное не имеет значения. Я люблю ее, хотя и знаю, что она — «мама», но не мать, не по-настоящему моя мама. Все равно я буду любить ее.       Если злая женщина захочет причинить боль маме, я попрошу, чтобы она лучше ударила меня. Ведь это я виноват, что мы здесь. Не могу никого защитить. Я никчёмный ребёнок… но мама рядом со мной. Она жалеет меня. Я не заслуживаю ее доброты. Мамочка меня любит. Мне легче, когда я вспоминаю об этом, если злая женщина заставляет меня развлечь ее.       Осколки хрустят в моих ступнях. Мама плачет. Прости, от меня столько хлопот.       «А потом она решила уйти и оставить меня в замке с демоном».       Мама, ты захотела убежать, но когда узнала, что вместе мы не сможем уйти, бросила меня. Потому что тебе было слишком страшно? Потому что я настолько никчёмное существо? Или… или потому что никогда не любила на самом деле? Я не хочу в это верить… Нет-нет, я не могу думать, что это так! Мама любила меня. Любила, конечно же.       Прощай, мамочка, и счастливого пути. Надеюсь, что где-нибудь — далеко отсюда — ты будешь счастлива. И вспомнишь обо мне. Я буду вспоминать тебя, всегда буду.       «Тогда я не чувствовал ни капли злости по отношению к ней, но, оглядываясь назад, понимаю, что никогда не смогу простить этого предательства».       Теперь рядом со мной нет никого. Это — то, чего я заслуживаю? Плач растворяется в тишине, и пальцы без ногтей дрожат.       Время идёт так медленно, что почти замирает. Сколько дней прошло? Сколько месяцев? Лет?.. В своём ли я уме до сих пор?       Тот человек называет меня собакой и не позволяет поднимать взгляд, когда он рядом. Я готов ходить на четвереньках, называть его как угодно, лишь бы он не трогал меня. Это так отвратительно и больно. Я не мог встать, не мог даже пошевелиться… Противно видеть следы его рук. Противно дотрагиваться до себя. Больно ходить. Больно двигаться. Я думаю о смерти и становится немного легче. Ненадолго.       Женщина сломала мне три кости и сняла кожу со спины. Тот человек сказал, что мое покалеченое тело выглядит отвратительно и наказал. Я приношу свои извинения, мне очень жаль. Я приведу себя в порядок и больше не заставлю вас смотреть на уродство.       Они все пользуются мной, как пожелают. Ее дочь называет меня своей игрушкой. Я развлекаю ее, изображая куклу, потому что боюсь того человека. Что угодно может дать ему повод для того, чтобы снова меня наказать. Дочери хозяйки нравится эта красивая куколка.       Мне больно, больно, больно… Мне постоянно больно; я не помню, что значит жить, когда ничего не болит. Женщина мучает других людей, а я ничего не могу сделать. Я жалкое создание. Собака, кукла, подстилка, домашнее животное… кем вы ещё пожелаете, чтобы я был? Как долго это будет продолжаться?       «В какой-то момент грань безумия становится все тоньше и тоньше. Сознание погружается в безнадёжность».       Хоть кто-нибудь поможет мне?.. Ну хоть кто-нибудь?       Боги не слышат. Люди не слышат. Все отворачиваются и отводят глаза.       Я плачу в одиночестве. Медленно, шаг за шагом, схожу с ума. Мне нужно, нужно, нужно… пожалуйста, хоть кто-нибудь! Хоть кто-нибудь, хоть одна живая душа в этом мире, услышьте мой плач! Заберите меня отсюда! Пожалуйста, я умоляю; я сделаю все, что угодно, я буду хорошим кем угодно, только позвольте мне покинуть это место!       Мужчина, который приехал издалека, остановил слуг, когда они по ее приказу должны были закрыть меня в печи. Он благородный воин. Он был первым, кто заступился за меня. Поэтому я… мне было страшно, но я помог ему сбежать. Я понимал, что меня накажут, но никак не мог поступить иначе. Иначе женщина убила бы его. Простите меня, что не вмешался раньше. Я скверный трусливый ребёнок».

***

      Аоки шла в спальню на ватных ногах, с отчаянно дрожащими пальцами и ускользающим дыханием. Изредка малодушно вспыхивали порывы, вроде того, чтобы попытаться убежать, спрятаться в храме, просить защиты у отца… но леди Ямитсэки отчаянно их подавляла, повторяя, что должна сохранять присутствие духа. Сбежать все равно не получится, так к чему же в таком случае лишний позор?.. Она могла попытаться отыскать леди Карин и попросить кровь, но бывшей принцессе Юдзуки доложили, что муж уже ожидает ее, а ритуал занимал около сорока минут.       О том, что случилось с Ником Ямитсэки, ей уже было известно. И это приводило ее в ужас. Глупый, глупый мальчишка! Благородный, преданный и очень глупый! Ну зачем, зачем он полез на демона? Что за нелепый акт обреченной любви?        «Но теперь я по крайней мере знаю, кто такой Шикагэ на самом деле, — попыталась приободрить себя леди Аоки. — Слабое преимущество, но я могу попытаться воззвать к его сердцу… О, боги, спасите меня! Неужели мой грех столь велик, что в качестве расплаты я должна буду в свой первый раз разделить ложе с демоном, который захочет меня унизить и причинить как можно больше боли?».       Она замерла перед дверью спальни, справляясь с собой, и сумела заставить себя зайти лишь спустя две или три минуты.        Шикагэ, величественной чёрной тенью возвышающийся у окна, очевидно, находился в ужасном расположении. Он даже не стал давать ей возможности заговорить. Он развернулся на звук ее шагов и, едва их глаза столкнулись, в тот же миг оказался рядом, резко дёрнув Аоки за руку.  — Ну иди же сюда, моя молодая красивая жена, — с издевательской ласковостью протянул он. — Утешь своего супруга после столь тяжёлого дня.        Его руки быстро зашарили по ее одеянию, стремясь найти узел на поясе оби. Аоки бросило в дрожь от дикой смеси злости, ужаса, отвращения и какого-то неестественного возбуждения.  — Не трогай меня! — зло выкрикнула она, выхватывая кинжал из рукава и пытаясь вывернуться из чужой хватки. — Отпусти!..        Он вырвал у неё оружие без каких-либо затруднений и, презрительно отбросив его, столь же легко швырнул девушку на футон. Она яростно отбивалась, стараясь не дать стянуть с себя одежду. Раздался треск ткани. Аоки осознавала, что сопротивляться — бессмысленно, но ей было так противно, что она не сумела бы заставить себя терпеть это.  — Прекрати! — и, набравшись смелости, она хрипло выдавила из себя не своим от страха голосом. — Прекрати, Митсури. Ты не можешь поступить так!       На мгновение он замер. Только лишь на мгновение, не давая ей возможности брыкаться. А в следующий момент у неё едва не вышибло дыхание от боли — он перевернул ее и, заломив руки за спину, потянул за волосы. Аоки приглушённо вскрикнула. Ей показалось, что он сейчас прикончит ее.  — Если ты, тупая грязная шлюха, обращаясь ко мне, ещё раз посмеешь назвать это имя, — буквально зашипел он, до боли отводя руку назад. — Я с тебя кожу живьём спущу, поняла?  — Это слова демона, — срывающимся тоном выдавила леди Аоки. О, ей было очень страшно в этот миг! Она понимала, что ей даже некого позвать на помощь и не на что надеяться. — Человек, которого любила принцесса Наоми, не сделал бы подобного. Ведь вы… вы не столь бессердечны, я уверена!

***

      Мир казался чем-то безмерно далёким и расплывчатым; голова не просто гудела, а надрывно выла, не давая воспринимать происходящего вокруг. Все кружилось, не позволяя даже толком дышать; все ускользало, безжалостно молотя по внутренней стороне черепа; тело почему-то никак не ощущалось полностью, как будто оно существовало лишь в виде неопределённой мешанины различных видов боли. Ник ничего не видел перед собой, кроме бешено вращающейся и ежесекундно скачущей тьмы. Думать в таком состоянии не представлялось возможным вообще — мысли просто никак не могли возникнуть.        Над головой что-то прогремело — он смутно осознал, что это была человеческая речь, но последовательность звуков не давала никакого смысла. Потом до помутнённого сознания очень мягко, аккуратно дотронулась магия, и все начало медленно проясняться, обретая очертания. Темнота неохотно, постепенно перестала кружиться и обратилась хоть и расплывающимся, зато неподвижным деревянным потолком. Боль тоже немного отступила, но далеко не вся — ее было слишком много. Болело, кажется, вообще все, каждая конечность, а на рёбра как будто давило по три тонны. В общем-то было гораздо лучше не приходить в себя.        Чародей почувствовал в горле и во рту какой-то солоноватый сгусток, мешающий дышать, и закашлялся, пытаясь от него избавиться. Череп в ответ на это снова загудел так, что у него едва не брызнули слезы от боли.  — Зараза, — прохрипел Ник. Получилось нечто абсолютно невнятное, одновременно и шипящее, и булькающее. Это его разозлило, и он неловко попытался пошевелиться. — Ургх… ублюдок! — Тихо, — испуганно попросила присутствующая в комнате иная. Он наконец — не без труда — узнал звенящий то ли от страха, то ли от волнения голос леди Чизуру. — Боги великие, не пытайся шевелить челюстью! И вообще… лучше вообще не двигайся, пожалуйста.        Он послушно заткнулся, уронив обратно на глаза (надо же, оба на месте) тяжёлые свинцовые веки. Ему много хотелось бы спросить, но, видимо, сейчас это выходило за пределы его возможностей. Самочувствие было просто дряное, без приуменьшений: разбитые губы были сухие и горячие, на лице болезненно саднила большая часть, собственно, лица, его дико тошнило, кости ныли, и внутри тоже что-то при каждом вздохе кололось. Ямитсэки, однако, попытался подумать.       В воспоминаниях о драке с Шикагэ и последовавшем после все смешивалось. Ну, неудивительно, учитывая, сколько его башкой об стену долбили. Но, проклятие… даже смазанных обрывков, которые сохранились в голове, оказалось достаточно, чтобы вызвать эффект поднявшегося изнутри взрыва яростной ненависти и стыда.        «Ублюдок, — как-то абсолютно беспомощно промелькнуло перед мысленным взором. — Ненавижу!.. И ведь мне… мне вообще ничего не удалось исправить. Боги, что с леди Аоки?.. Он причинил ей боль?.. — теперь к общей дурноте примешался судорожный ужас. Ник едва не попытался подняться, вопреки рекомендации тёти. Впрочем, непослушное тело в этой жалкой попытке критично отказало своему обладателю. — Свадьба уже состоялась?.. Сколько я провалялся так? Надеюсь, блять, что не пять лет!». — Чизуру… День? — невнятно прохрипел он. — Сегодня? Что… что Аоки? — Я же сказала тебе не разговаривать, — недовольно повторила иная. После этого она тяжело вздохнула и, присев рядом с разложенным футоном, внимательно посмотрела на него. Брезгливая жалость в ее взгляде была совершенно невыносима. — Будешь много дёргаться — придется жить с деформированными костями. А свадьба состоялась два дня назад. Леди Аоки… — кажется, этот вопрос ее несколько озадачил. — Она жена лорда Шикагэ и совсем не рада этому, очень переживает. И ее можно понять в этом. В остальном в порядке.        «Едва ли, — горько подумал иной. Это откликнулось новым взрывом злости, едкой досады и бессильного страдания. — Должно быть, она просто не хочет показать всю меру своей боли… За что ей это? — ненависть коротким обжигающим порывом разбежалась по венам, как будто свинцом заполненным. — Ублюдок! Как же я ненавижу его, блять! Гребаная садисткая сука, грязная похотливая скотина!.. И… и почему он меня не убил? Хотел повесилиться и посмотреть, насколько жалким и раздавленным я буду теперь?.. Да черта с два, не дождётся! Или, может, я все же не рассказал ему про кинжал, и он намерен добиться? Проклятие, все путается… я рассказал в итоге или нет?.. Не помню ни хрена… У, как же башка трещит, ужас!».       Головная боль набросилась с такой оглушительной обезоруживающей силой, что его, кажется, снова совершенно вышибло из реальности. Чародей стиснул зубы (порядком они поредели, однако), чтобы не застонать. Чизуру забеспокоилась и поспешно начала что-то колдовать — боль ослабела, но ненамного — и велела ему сделать два глотка какого-то зелья. Вкуса, кроме крови, Ник не ощутил и препарат опознать не мог. После этого разум стремительно обвила липкая сонливость, и Ямитсэки снова отключился.        Когда он пришёл в себя во второй раз, общее состояние было относительно получше. Рядом обнаружилась Карин — и она, закрыв лицо руками, приглушённо рыдала, иногда едва слышно всхлипывая. — Ну подожди ты меня оплакивать, — прохрипел он, с огромным трудом повернув голову (судя по тому, что шея не была зафиксирована, это уже не грозило ничем серьёзным). — Я пока ещё живой.  — О боги! — вскрикнула девушка, торопливо, резкими движениями вытирая длинными рукавами заплаканное лицо. Когда она взглянула на него, ее взгляд тоже был наполнен жалостью. Только уже без всякой брезгливости, напротив, с оттенком глубокой вины и боли. Она наклонилась ближе к нему, испуганно, неуверенно вытянув руку, но не решившись его трогать. — Я так за тебя испугалась… такой ужас! — ее, видимо, и впрямь жутко пугало произошедшее. — Как… как ты, братец? — Да прекрасно, разумеется, — если бы чародей мог фыркнуть, он бы неприменно фыркнул. Карин укоряюще свела брови. И он, переведя дыхание, спустя несколько мгновений глухо подтвердил. — Нормально. Не плачь. Что… что там со мной?       Ничего утешительного ему сестра не поведала. Травмы головы — это всегда самое худшее для любого лечения, включая магическое. Нику повезло отделаться сотрясением. Черепушка у него треснула, конечно, но это был обычный линейный перелом. Вылечить подобное не представляло особых затруднений. Но лорд Ямитсэки, оказывается, с ним вообще очень хорошо поразвлекался. Тринадцать переломов, полностью раздроблённые запястья и коленные суставы, повреждение лёгких (ох уж эти осколки рёбер), пиздец всем лицевым костям, как и ожидалось, а ещё глава клана когда-то успел почти полностью содрать кожу с левой руки (а вот это Ник вообще смутно помнил), ну и… прочее. Чародей отвернулся, не в силах смотреть на бледное несчастное лицо сестры, и с мимолётным малодушием пожалел о том, что он все же не умер. Как же это было… мерзко!       «Хрен дождёшься от меня, — злобно подумал он, попытавшись пошевелить пальцами. На правой руке они даже смутно чувствовались. — Я не… не… не дам ему видеть меня растоптанным и не могу позволить себе самоубийства. Я просто… просто перешагну через это и все, — уверенности, однако, этим мыслям остро не хватало. Он пытался быть твёрдым и озлобленным, но во рту было горько и противно. — Нужно бы увидеть Аоки… ей, наверное, тоже очень плохо сейчас. Пусть она знает, что я по крайней мере не намерен сдаваться, что я все равно буду пытаться ее защищать. Великие Боги… а если она знает? — теперь внутри все похолодело от страха. — А Карин?.. Вероятно, что да. И Чизуру, наверное, она же меня лечила, — из центра груди по всему существу быстро разрослось яростное кипучее отчаяние. Ямитсэки понял, что он с собой не справляется. — О, блять, нет! Нет, ну пожалуйста!.. Как мне теперь смотреть на них?..».       Карин явно заметила изменение в его выражении. Она была какая-то очень дерганая, непохожая на саму себя, потерянная и несчастная. Однако, осознав, что брату окончательно поплохело, она неловко опустила лицо и, беззвучно передвинувшись, абсолютно неощутимо обняла его ноги ниже колен. Ник дёрнулся, а девушка тяжело задышала, хрипло втягивая в себя воздух. Ее сгорбленные плечи задрожали — она снова начала плакать.  — Прости меня, — только и выдавила из себя Карин. — Мне так жаль… — Ты… знаешь? — глухо, с какой-то надрывной мучительной судорогой в голосе выдавил из себя Ник. Это снова напоминало скорее отчаянное булькающее хрипение. — Ты знаешь, Карин? — это уже явно было на самой грани истеричности. Ник даже, забывшись, едва не попытался приподняться, что, естественно, не было физически осуществимо. Голова снова загудела. — Я… прости меня, — прорыдала в ответ девушка. — Я едва его остановила… мне следовало быть там раньше. Я должна была догадаться, — новый приступ плача заглушил ее фразу. — Прости меня, братец!       Он несколько ошалело уставился в потолок, пытаясь уместить это в своей раскалывающейся голове. Иной даже не предпринял попыток успокоить сестру. Карин знает. Знает, черт побери. Почему это его вообще так шокировало?  — Я не… — наконец заплетающимся от ненависти к Шикагэ, к себе и внезапно накатившей внутренней боли несколько неуклюже произнёс чародей. — Не плачь, сестрёнка. Я не злюсь на тебя. Тебе не за что передо мной извиняться, — он хотел спросить, каким образом Карин смогла уговорить Шикагэ остановиться и не добивать ее близнеца, но понял, что прямо сейчас не сможет продолжать говорить. Даже с сестрой. Ему просто стало слишком плохо. Он едва не взвыл от обрушившегося на рассудок осознания унижения. — Я… прости, Карин, я хочу побыть один прямо сейчас. Оставь меня ненадолго, пожалуйста.       Она приподнялась и взглянула на него с выражением тревоги — слезы все ещё бежали по ее щекам. С минуту длилось напряжённое молчание. — А ты не станешь пытаться ничего делать с собой? — испуганно уточнила Ямитсэки. — Ты ведь понимаешь, что я люблю тебя так же сильно, как и всегда, правда? Что я буду любить тебя всегда, несмотря ни на что?       Он заставил себя изобразить усмешку. Это было очень тяжело и физически больно, потому что мышцы на лице напоминали саднящий спутанный клубок. — Каким образом я буду что-то с собой делать? — более-менее ехидно уточнил он. — Я не могу пошевелить руками и уж тем более встать. Мне просто надо… время, — и он, переведя дыхание, уже серьёзно добавил почти неслышным полухрипом-полушёпотом. — Спасибо, Карин. Я тоже буду любить тебя всегда.       Оставшись в одиночестве, чародей уставился на качающийся и расплывающийся потолок. Дыхание выходило каким-то слишком частым. Случалось, конечно, ему ненавидеть себя, но чтобы до такой степени… Ник, пытаясь игнорировать навязчивое гудение внутри черепа, снова стиснул зубы. Ярость, многократно умножанная беспомощностью, смешивалась с невыносимой болью и медленно ей уступала.       «Не дождёшься, — беззвучным криком вспыхнуло в сознании. — Не дождёшься, ублюдок. Подобные вещи меня не сломят. Я все равно тебя не боюсь. Я все равно этой твари никогда не подчинюсь, не сдамся, и теперь, пока я тут валяюсь, у меня есть время хорошо подумать о том, что делать дальше. Но, мать твою, — он снова ощутил клокочущую горечь во рту, стремительно расползающуюся по всем нервам, заполняющую все восприятие без остатка. — Как же это… унизительно. Не могу справиться с собой… Как же это унизительно, отвратительно и больно!».       Ник настолько погрузился во все эти мерзкие чувства и мысли, что даже не сразу понял, что довольно жалкий звук, похожий то ли на надрывный плач, то ли на приглушённый хриплый вой, издаёт он сам. Оказывается, он уже какое-то время самым позорным образом рыдал, на что тело реагировало ввинчивающимся в мозг гулом и нарастающей вместе со звоном в ушах тошнотной.       «Ненавижу гребаную мразь, — беспомощно повторил про себя чародей, повернув лицо в сторону. Обидные солёные слёзы так же, как и у его сестры, лились абсолютно против воли. — Я знаю, я причинял боль другим ради собственного удовольствия. И хотя мне даже в голову не приходило когда-нибудь кого-то принудить, эти ненормальные наклонности вполне достаточное основание для наказания. Может, это и есть расплата. Но это так невыносимо… о, мне непременно надо увидеть Аоки! Я должен узнать, что с ней, из ее собственных уст! Она ведь наверняка страдает сейчас».       Ямитсэки очень глупо надеялся, что она не пережила насилия в свою первую брачную ночь с чудовищем, но между тем даже в таком состоянии осознавал, насколько это маловероятно.        В этот самый момент отодвинутая кем-то дверь едва слышно скрипнула. Ник, который не имел возможности даже стереть струящиеся слезы, недовольно прохрипел:  — Карин, я же сказал.        И осекся. Потому что это была не Карин.        У входа стояла леди Аоки. С учётом последних событий, леди Аоки Ямитсэки. Одетая в чёрный цвет клана, ужасно бледная, с болезненно заострившимися чертами, она напоминала тень той весёлой доброжелательной девушки, которой она была раньше. На истощённом лице с необыкновенно твёрдым выражением горели — несколько нездорово — одни лишь мерцающие зеленые глаза, словно ставшие в несколько раз больше, почти бездонные. Какой-то миг она смотрела потеряно, а потом тихо и виновато произнесла:  — Извините, господин. Но вы не ответили на стук, — она медленными лёгкими шагами прошла в комнату, пряча руки. Взгляд девушки отразил ту же брезгливую жалость напополам с болью, когда она посмотрела на него. — Я могу уйти.        Определённо, мироздание пошутило очень жестоко, заставив ее прийти именно в тот момент, когда Ник был настолько жалок. Именно, блять, в тот самый момент, когда он лежит и, как последняя на свете жалкая тряпка, ревет! Неужели он правда даже не услышал стука?.. Из-за звона в ушах, должно быть. Чародей заставил себя вздохнуть по возможности глубоко, игнорируя все неприятное колющее ощущение внутри. — Нет. Нет, леди, я очень желал вас видеть, — это опять-таки получилось довольно невнятно. Однако о своей боли, которая всего минуту назад была столь нестерпима, Ник практически забыл, увидев наконец эту девушку. — Только не смотрите на меня. Я знаю, что должен выглядеть мерзко. Вам ведь должно быть тяжело сейчас… — в этом мелькнуло что-то слегка беспомощное, взволнованное и даже робкое. Как же он хотел иметь возможность хотя бы приподняться! — Этот мерзавец причинил вам боль, леди Аоки?        Она невесело усмехнулась и покачала головой. — Вы и сейчас обо мне, — горько уронила она, медленно опускаясь на колени туда, где недавно сидела Карин. Ненадолго повисла какая-то звонкая пауза. Леди Аоки опустила глаза и, видимо, не желая идти против его просьбы, больше не смотрела на Ника. — А я, как вы можете видеть, в состоянии ходить, и у меня не сломано ни одной кости. Вам не стоило, — она болезненно поджала губы и, осекшись, ненадолго замолчала, прежде чем уверено закончить. — Вам не стоило делать подобное ради меня.       Он промолчал. Это было глупо, потому что ему хотелось бы высказать и спросить огромное количество вещей, но почему-то именно теперь он не находил никаких слов. Да, Ник уже тогда, когда он шёл к Шикагэ понимал, что делает ерунду, но если бы время могло вернуться назад, он поступил бы также. Только в сражении повёл бы себя иначе. Леди Аоки вздохнула и тихо продолжила. — Однако, — ее тон сорвался лишь немного. — Я все равно вам благодарна. Это было очень храбро, неосмотрительно и нелепо, но я и вообразить себе не могла, что вы… что вы любите меня до такой степени.        Чертово письмо. — Леди Аоки, — прохрипел он. Язык почему-то отчаянно заплетался. — Простите мне то письмо. Я собирался написать вам лишь о важных вещах, но в итоге из-под руки сами полезли все эти нелепости, — Ник снова был вынужден пытаться прокашляться, чтобы избавиться от кровавого сгустка в горле. Ему становилось тяжело говорить, но об этом он должен был сказать. — Это не значит, что я… что я клянчу у вас ответных чувств. Не смею мечтать. Но это значит, что я всегда и при любых обстоятельствах продолжу вами восхищаться и буду пытаться вас защищать. Чтобы ни случилось. Я всегда буду на вашей стороне. И… и как только я снова смогу ходить, я…       Она чуть испуганнно приложила палец к губам и указала глазами в тёмный угол, желая намекнуть, что где-нибудь здесь могут быть внимательно слушающие тени и открыто заявлять о намерении дальше идти против лорда — не лучшее решение. Что-то жалобное мелькнуло на ее бледном, но все равно невероятно красивом лице. Аоки крепко закусила губу и очень медленно, медленно почти до неправдоподия, поклонилась, сложив руки перед собой на полу и коснувшись лбом ладоней. И замерла в таком положении. Это был самый почтительнейший из всех существующих поклонов. Ник уставился на девушку слегка ошалело. Определённо, это было самым последним, чего он ожидал. — Леди Аоки? — пораженно выдавил из себя чародей. — Это не… перестаньте!.. — У вас благородное сердце, господин, — чуть срывающимся горьким тоном, недалёким от шёпота, заметила Аоки. — Какими бы ни были свойства вашего характера, это так. Спасибо. Спасибо за вашу преданность, — она столь же плавно подняла на него взгляд, и в ее зелёных глазах, несмотря на сдержанное выражение лица, что-то сухо горело. — Вы способны быть добрым и любить абсолютно самоотверженно. Когда мы познакомились пять лет назад, я отметила это, — она, распрямив спину, встряхнула головой и продолжила уже спокойнее. — Я вижу, что вы действительно ни о чем не просите для себя. И пусть я не смогу сказать вам, что внезапно полюбила вас в ответ, пусть я помню о ваших дурных качествах, но вы должны знать, что я тоже восхищаюсь вами. Я чувствую, что со дня на день окончательно сдамся воздействию этой чёрной силы. Рассудок оставит меня, и я буду не в себе, как и все те несчастные, смотрящие на демона влюблёнными глазами. Обещайте мне, пожалуйста, помнить эти мои слова.       Он уставился на неё, на несколько мгновений забыв даже о том, как выглядит сейчас и насколько ему больно. Произнесённая девушкой фраза никак не обращалась мыслью, а мысль — не достигала осознания. Именно тогда, когда Ник захлебывался в ненависти и презрении по отношению к себе, она вдруг решила подарить ему подобные слова. Естественно, это было тяжело воспринять! Как это могло быть?.. Это, наверное, просто фантазия! Ну потому что не произнесла бы леди Аоки, в самом-то деле, про существо, вроде него, — «благородное сердце», «восхищаюсь»! Это слишком… слишком невероятно! — Ну же, — тихо, но без требовательности повторила Ямитсэки. — Пообещайте помнить мою благодарность и это выражение восхищения. — Я, — это вышло до омерзения слабо. — Если вы правда этого хотите, то я обещаю. Благодарю. Но это… это так невероятно…        Она лишь пожала плечами. — Вовсе нет. То, что мне не довелось узнать чувства подобной силы, не значит, что я не могу им восторгаться, — девушка взяла небольшую паузу, прежде чем ровно продолжить. — Когда вам станет лучше и вы сумеете ходить, не подтвергайте больше себя такой опасности. Не давайте ему повода мучить себя, пожалуйста, не провоцируйте. Будьте осторожнее. Если вы и впрямь меня любите, то должны прислушаться к моему желанию, — достаточно твёрдо добавила она. — Мне ничуть не легче от мысли, что вы пострадаете из-за своей любви ко мне! Я вижу в ваших глазах, что вас ничто не заставит склониться и уступить ему, но вы не победите, если умрете в новой стычке. — Я постараюсь быть благоразумнее, — едва слышно подтвердил он. — Но вы должны понимать, что я не могу не пытаться сделать все возможное, чтобы не позволить причинить боль вам.       Она снова горько усмехнулась. — Я принцесса Юдзуки. Потомок Кровавой Госпожи и воинов из Йору. Боль не заставит меня сломаться столь быстро и легко, господин Ямитсэки. Выбирая между тем, чтобы перетерпеть боль, даже если и унизительную, и чтобы лишиться любящего меня человека, — Аоки прищурилась. — Я не столь жалка, чтобы выбрать второе. Учтите это, — она спрятала руки и надолго замолчала, прежде чем произнести следующую фразу. — Но не думайте, что ваш неосмотрительный порыв прошёл без всякой пользы. Я… после свадьбы я разговаривала с Митсури. Рана, которую вы нанесли, ослабила Цубаки, и человек смог ненадолго вернуть себе контроль над телом.

***

…он сидел, очень часто и тяжело дыша, в то время как испуганная Аоки судорожно натягивала на своё тело разорванную одежду. Наконец спустя минуту на неё с этого жуткого, невероятно изуродованного, уже едва ли человеческого, лица глянули слегка лихорадочно блестящие чёрные глаза. Глаза эти были холодными, гневными, но это не было взглядом демона. — Это ненадолго, — наконец выдавил он, встряхивая головой. — Максимум десять минут. Она так злится… — Ямитсэки-сан, — испуганно пролепетала Аоки. — Это и в самом деле вы? Боги! Простите меня, Митсури-доно! — как ни странно, несмотря на ее ужас от сложившейся ситуации, раскаяние стало первым, что почувствовала ведунья. — Простите! Я… я бесконечно виновата перед вами с принцессой.        Он наконец отдышался и, отбросив назад волосы, как-то очень неловко оперся руками о футон, как будто опасаясь завалиться набок. — Виноваты, — достаточно сухо подтвердил он. — И я вас никогда не прощу. Но, как ни взгляни, Цубаки я ненавижу гораздо больше, чем вас. И прямо сейчас нам лучше действовать вместе. Вы все равно ещё сполна расплатитесь, когда демон вернётся. А вернется она скоро. Мне удалось ненадолго ее подавить, только потому что Ник каким-то образом нанёс ей рану, — он ещё раз втянул в себя воздух и достаточно ровно продолжил, явно торопясь высказаться. — Едва ли у него получится ранить ее во второй раз, чем бы это оружие ни было. Теперь она не позволит застать себя врасплох… Ах, проклятие, как же мне плохо…       Она, словно забыв недавно произнесённые слова о ненависти, испуганно придвинулась и взяла его за плечи. Как будто тепло могло стать тем, за что он был бы в силах держаться, не давая демону вернуться. — Ямитсэки-сан? — робко позвала леди Аоки, пытаясь поймать ускользающий взгляд. Без маски он выглядел очень жутко, и практически ничего в этом облике не напоминало его прежнюю невероятную красоту.       Он дернулся и, стиснув зубы, продолжил говорить. — Акинака-доно вам не поможет. И клан Хякушин тоже, и «Гамилитион»… Она боится Наоми, потому что знает, что когда принцесса будет здесь, я стану сильнее. Я… я писал ей письмо, оно в тайнике в Восточной Зале в замке Ямитсэки. Отдайте это письмо моему отцу и расскажите о том, что произошло. Он… он должен знать, что делать. Если вы не уверены в своей способности сделать это, то передайте мои слова кузену. Цубаки ведь его не убила. — Вашему отцу? — быстро уточнила ведунья. — Кто он? Как с ним связаться?       Митсури ненадолго закрыл глаза. Его пальцы с невероятной силой сжались, веки затрепетали, но ответил он вполне ровным тоном: — Да, моему отцу. Он должен быть в Аллории под псевдонимом Карлос Астел. Я расскажу вам, как с ним связаться, — он говорил все также торопливо. — Но будьте очень осторожны. Не рискуйте напрасно, не давайте ей повода убить вас. И если будет шанс уничтожить Цубаки, то мне наплевать на это тело. Мало ли, какой-нибудь благородной особе, вроде вас, придёт в голову из чувства вины пытаться спасти меня, — он криво ухмыльнулся, что выглядело достаточно жутко. — Поверьте, умереть — это все, чего я хочу. Нет ничего более омерзительного, чем разделять разум с демоном и смотреть на ее преступления, предлогом для которых служит моя внутренняя тьма. Это сводит с ума. Отцу тоже передайте это.