Тихая Мелодия — «Gift»

      Встреча была назначена, как и оговаривалось, на абсолютно нейтральной территории: в Малахитовом лесу, который в незапамятные времена принадлежал Нэдо. Довольно глубоко в чаще сохранились ветхие останки строений, где множество лет назад жили потомки друидов и светлых эльфов. Большинство из их домов, возведённых среди переплетающихся ветвей, давно обратились в ветошь и стали естественной частью леса, но некоторые, выдолбленные в камнях, сохранились и по сей день.       В одной из подобных каменных нор ожидал Карлос Астел, которому от рожденья было дано имя Мегуро. Это был среднего роста черноволосый человек, несколько сутулый, но довольно широкоплечий, наполовину аллориец и наполовину глассори, — черты его сухого угрюмого лица явно говорили о принадлежности к двум нациям одновременно. Взгляд, внимательный и колкий, напоминал острое лезвие из давно покрывшейся ржавчиной стали.

      Художник задумчиво постукивал по остаткам каменного стола, довольно безразлично относясь к соседству с муравьями и пауками. Было видно, что он занят исключительно собственными размышлениями, не придавая ни капли значения внешним обстоятельствам. Вся сложившаяся ситуация его изрядно… нет, пожалуй, «нервировала» — слишком сильное слово. Эта ситуация доставляла ему определенный внутренний дискомфорт.       Карлос был достаточно странной личностью. При видимой угрюмости характера и замкнутой манере поведения, у него каким-то образом был просто широчайший круг знакомых и покровителей на всем континенте; он не был иным сам, однако имел определённую известность среди магов; не поддерживал открыто ни демонов, ни ангелов — но с обеих сторон у него были связи и очень влиятельные друзьях. Даже Искра, Посланница Ада, в своё время с любопытством разглядывала его картины и после со смехом сказала, что это довольно интересно.       Нельзя сказать, что Карлос очень сильно любил Митсури. До определённого момента он вообще не ведал о его существовании. Их связь с Чизуру Ямитсэки была мимолётной и не обязывающей ни к чему, и Астелу представилось логичным, что члену тёмного клана, известного своими знаниями в медицине, хватит мозгов принять соответствующие препараты. Ни о какой любви к тогда ещё юной леди Ямитсэки не шло речи. Впрочем, для неё самой это было не более, чем мимолётное очарование неизведанного — Карлос был достаточно притягателен, несмотря на довольно резкие манеры, но едва ли у девчонки были хоть какие-то сколько-нибудь глубокие чувства к художнику.       В последствие Мегуро никогда не возвращался к Чизуру и никогда ей не интересовался, потому что при всей ее утонченной невероятной красоте, которая когда-то послужила для него источником вдохновения, девчонка была невыносимо скучной, откровенно глуповатой и трусливой. Он не питал страсти к изображению красивых вещей без их внутреннего содержания — его творческое кредо было абсолютно другим. Он искал красоту, лежащую на самой грани уродства, — красоту в ее пограничном состоянии, то есть тёмную, мрачную, даже жуткую. Поиск той самой красоты и попытки ее воплощения были смыслом существования Астела.       Так вот, касательно Митсури. Впервые Карлос увидел его, когда вернулся в Глассерд после долгого путешествия по континенту. Он остановился в префектуре Китамура и, будучи в достаточно тяжелом финансовом положении, взял у лорда заказ на портрет его жены, леди Кацумии. При других обстоятельствах он бы, конечно, не стал заниматься подобной ерундой, но материалы для его картин зачастую стоили больших денег. Наследника Ямитсэки он увидел при дворе — мальчишка его заинтересовал, но совсем немного. Было довольно легко узнать в нем дитя Чизуру, но в то же время Астел, обладая большой проницательностью в плане определения человеческих характеров, увидел во взгляде семилетнего ребёнка проблески если не незаурядного, то по крайней мере достаточно большого ума и, что понравилось художнику даже больше, коварства тоже.       «Надеюсь, все это не исчезнет со временем, — мимолётно подумал он, не придав мысли большого значения. — Когда он станет старше и красота раскроется в ее полной мере, было бы неплохо нарисовать этот облик в сочетании с чем-то хоть немного интересным, а не с безмозглой трусостью Чизуру».       Сопоставить даты и факты Карлос соизволил только после личной беседы с Митсури. Сначала художник испытал некоторое раздражение от его присутствия, потому что он обычно терпеть не мог детей. Но, впрочем, он довольно скоро обнаружил, что ребёнок Чизуру на обычных детей, безмозглых, шумных и надоедливых, походил очень мало. Собственно, когда Карлос понял, что к чему, это вызвало у него только лёгкую насмешливость. Скрывать свои выводы от мальчишки он не посчитал нужным. В ответ получил только совершенно не по возрасту серьёзный внимательный взгляд. — Я знал, что это вы, — только и ответил Ямитсэки. — Не столь тяжело было узнать… Было интересно на вас взглянуть.       Астел усмехнулся. — Мне тоже. Неожиданное открытие, — он пожал плечами. — Не жди только, что я начну сюсюкаться с тобой теперь. В мои планы не входило обзаводиться детьми.       Митсури фыркнул и отвернулся. — Нельзя сказать, что я нуждался в таком отце, как вы, — довольно холодно последовало в ответ. — Но тем не менее. Я не взываю к вашей совести и не рассчитываю на какие-то родственные чувства, но и вы не рассчитывайте на них с моей стороны. Например, если снова окажитесь на грани нищеты.       Карлос, совсем не привыкший к выражению эмоций, хрипло засмеялся — это был глухой, немного булькающий звук. «Какой змеёныш, — мысленно заметил он с на удивление беззлобной усмешкой. — Молоко на губах не высохло, а уже умеет показывать клыки. Нет, определённо, — решил про себя Астел. — Когда станет старше, выйдет что-то любопытное». — Вы волнуетесь, господин Астел? — от внезапно нахлынувших воспоминаний художника отвлёк тихий ласковый голос его спутника, устроившегося прямо на голой земле.       Карлос довольно резко дёрнул головой и мимолётно перевёл тяжёлый внимательный взгляд на собеседника. — Подобные вещи не заставляют меня волноваться, Пресветлый, — довольно сухо отозвался мужчина. — Неужели? — мягко, беззлобно и без малейшего намёка на осуждение последовало в ответ. На чужом лице блеснула неуверенная, но в то же время поразительно мудрая, понимающая улыбка. — Знаете, мне представляется, что вас мучает вина, которой вы не хотите признать… извините, конечно, если я не прав. Но мне только хотелось, чтобы вы с собой примирились, господин, ещё до начала разговора, и чтобы вы наконец согласились с собой же, что хотите спасти сына, который дорог вам. — Поэтому мне и не нравится работать со светлыми, — фыркнул художник. Не слишком высокомерно, но слегка недовольно. — Ничего личного, но такие, как вы, всегда неисправимые идеалисты. Стремятся увидеть благородство сердца там, где его и в помине не было, — усмешка совсем ушла с его сухих губ и закончил он серьёзно и достаточно резко. — Я здесь только потому, что всегда держу свои обещания, если уж вдруг даю их.       Пресветлый усмехнулся — без осуждения, но немного печально, — покачал головой и ничего не сказал. Огромная внутренняя мудрость отразилась в его добром уставшем взгляде, способному видеть куда больше, чем в силах предположить человек. И это немного раздражало. Хотя светлым иным не было свойственно считать, что они поняли какого-то человека вполне, они были весьма склонны придумывать в людях тайные доброжелательные побуждения и считать, что разглядели их, а не вообразили сами невесть с чего.       Как Карлос и сказал, он был здесь потому, что дал обещание. Главным образом поэтому. Несмотря на не совсем радостное знакомство, они с Митсури все-таки общались. Не то чтобы много и часто, но Карлос, видя, что из мальчишки действительно может что-то получится, все же испытал нечто, смутно напоминающее родительский инстинкт (сдобренный любопытством, касающимся того, что же получится в итоге). Астел увидел в этом ребёнке душу, метущуюся в яростном противоречии, и эта живая, жуткая и прекрасная внутренняя дисгармония весьма увлекала. Можно сказать, это было предметом, достойным того, чтобы пытаться дать ему отображение.       Прекрасное в ужасном и ужасное в прекрасном было тем самым, что увлекало Карлоса более всего. Он достаточно много рисовал Митсури, опасаясь упустить момент. Его темная, чарующая и вместе с тем поразительно хрупкая женственная красота была восхитительна, но Астел понимал, что именно такая красота не сможет жить долго — и закономерные для взрослеющих мужчин изменения либо совсем ее убьют, либо сделают чем-то иным (возможно, впрочем, что тоже интересным). Сочетание такой внешности и тяжёлого внутреннего противоречия было для него неисчерпаемым источником творческого интереса, но он не питал к сыну сколько-нибудь нежности в эмоциональном плане. Может быть, со временем немного привязался.       Что касается самого Ямитсэки, то он ни разу не считал Карлоса близким человеком и даже не называл его отцом. Но парадоксальным образом только с ним он бывал откровенным до конца, потому что не считал нужным скрывать что-либо из своих чувств, эмоций и желаний. То ли от того, что осознавал, что Астелу довольно-таки наплевать, то ли потому что художник, находя человека интересным, не считал нужным осуждать в нем хоть что-то — или по двум этим причинам сразу. Митсури по сути своей был довольно добрым ребёнком… изначально, но в нем поселилась такая внутренняя тьма, что он боялся однажды захлебнуться в ней и не справиться с собой, — и всегда молчать об этом было трудно даже для него.       Иногда Митсури жаловался. Не то чтобы часто, однако же случалось. Ему было довольно тяжело в замке Китамура, где ему постоянно приходилось терпеть унижение не только от самого лорда, но и даже от безродных слуг, с которыми Китамура иногда ставил его в один ряд. Митсури терпел, потому что боялся, что если он начнёт огрызаться, в нем разочаруется его единственная ненаглядная подруга. Это было безмерно глупо и очень по-детски. — Не доходи до самоунижения, — однажды Карлос все же снизошёл до совета. Он в принципе не любил советовать и в данном случае даже не считал себя в праве, но его что-то слегка задело во всей этой ситуации. — Тебе слишком поздно стараться быть хорошим во всем. Иногда полезно показывать хотя бы малую часть своих возможностей. Одерни наконец слуг и проучи этого идиота Китамура.       Митсури посмотрел на него внимательно и серьёзно. По выражению было не слишком понятно, о чем он думает и что испытывает, но скорее всего он колебался между тем, должен ли он одернуть самого Карлоса или же отнестись к совету такого человека серьёзно. В конце концов Ямитсэки выбрал второе и негромко отозвался, опустив глаза: — Я боюсь перейти грань. Не в том плане, что лорд выше меня по положению и я должен быть покорен ему… — он осекся и продолжил довольно холодно и серьёзно. — Ты говоришь так, как будто я разыгрываю перед Наоми спектакль, и иногда мне невредно приподнять маску, чтобы поставить на место других. Но это не так, Карлос. Я ничего не играю большую часть времени. Все это гораздо… сложнее. — Я не идиот, — чуть насмешливо отозвался художник. Он прищурился, вглядываясь в чужое лицо. — Я вижу, ты и сам пытаешься от себя убежать, потому что опасаешься забыться. Не желаешь в полной мере принять то, кто ты есть. Боишься потерять дружбу принцессы, — это против воли прозвучало слегка презрительно. Астел не понимал этой острой зависимости от другого человека. — Это не только из-за Наоми, — впрочем, по его тону становилось ясно, что главным образом из-за неё. — Неважно, — художник дернул головой. — Смысл в том, что нет резона отбрасывать и отрицать все то, что тебя не устраивает, полностью. Не отказывайся от того, что делает тебя сильнее, потому что иначе подобно тому, как сейчас ты не можешь защитить себя, ты не сумеешь защитить и свою ненаглядную подругу. Кроме того, — он фыркнул, и в этом невольно проскользнуло некоторое пренебрежение (как и говорилось, эмоциональную связь и тем более зависимость он находил довольно жалким явлением). — С чего ты вообще взял, раз уж у вас с ней все так глубоко и самозабвенно, что она не примет тебя так, как есть? Ну или по крайней мере немного иначе, чем она — спасибо твоим стараниям — привыкла видеть?       Митсури только покачал головой. Но эти слова, очевидно, заставили его крепко задуматься.       Про Цубаки Астелу было хорошо известно. Более того, несколько лет она была его музой, и они поддерживали вполне нормальные отношения. Кто-то может сказать, что человеку нереально установить подобие дружбы с демоном, нереально держать себя и находиться с ним почти на равных, но именно так это и сложилось. Мегуро нисколько не боялся Цубаки и иногда — ещё до рождения Митсури — подолгу гостил в землях леди Юкари, не заботясь кровожадными развлечениями хозяйки замка. Она могла делать то, что ей угодно, — его это не волновало, потому что Карлоса тревожил только его собственный творческий поиск. От новости о смерти «леди Юкари» художник тоже не испытал решительно ничего и прилагать усилия, чтобы отыскать новое тело демона, не посчитал нужным.       Обещание, заставившее Карлоса сейчас сидеть черт знает где в ожидании приёмыша Мегуми, было дано в тот период, когда Митсури было пятнадцать и они вместе с его ненаглядной принцессой скрывались в Аллории после переворота. В то время Карлос тоже жил в этой стране, к которой он был привязан больше, чем к Глассерду, и потому они пару раз виделись с сыном.       Карлоса неприятно удивило, что его слегка затронуло плохое состояние здоровья Ямитсэки. Он не ожидал этого и был твёрдо уверен, что если бы даже Митсури и умер, то Астела слегка огорчила бы разве что утрата интересного объекта для изображения. Но, к его изрядному недоумению, ему было почти больно увидеть, как всегда грациозный юноша, ещё даже почти мальчик, с видимым трудом ковыляет с тростью. Как художника его только воодушевили изменения на его лице, потому что последствия от применения фамильных чар ещё больше стирали грань между жутким и прекрасным, но в то же время… это вызвало некоторые сожаления.       Карлос глубоко презирал привязанности, как он презирал и всяческие ограничения морали. Подобные вещи влекли его ко всему человеческому, в то время как Астел считал свой путь существования никак не совпадающим с ограниченными людскими представлениями — он отвергал все, что сковывало его в творчестве. Он никого не любил, нигде не жил дольше нескольких месяцев, не искал никаких мирских удовольствий и, не отказываясь от них, если они приходили сами, в действительности легко мог существовать, забывая даже о самом насущном.       Да, дела обстояли именно так. Тогда что именно случилось в тот далёкий вечер? Черт скажет. Карлос сам не слишком понял своей реакции и предпочитал не разбирать ее ни сейчас, ни в любое другое время, подозревая, что ему совсем не понравятся выводы.       Астел, вроде бы, держал себя как всегда. Митсури тоже. Но что-то невысказанное абсолютно неуловимо изменилось между ними. Ямитсэки в первый раз открыто попросил родителя о содействии. — Мне нужны материалы для магического протеза, — достаточно коротко объяснил Митсури, едва заметно морщась. — Насколько я знаю, подобные вещи тоже входят в сферу твоих интересов и ты знаешь, кто может сделать материю, идентичную живой. — Какая потеря, — скептически цокнул языком Карлос. Впрочем, эмоций в его хрипловатом голосе было едва-едва. — Отрезать такую ногу, за одно прикосновение к которой некоторые могли бы и душу продать… И как же это оценивает принцесса Наоми?       Митсури поморщился уже совершенно явственно, недовольно отбросив назад волосы. — Перестань, Карлос, — мрачно попросил он. — Наоми не оценивает этого никак, потому что мы ещё не говорили об этом. Но мне ужасно надоело передвигаться только таким образом. Ты поможешь или нет? — Помогу, — коротко ухмыльнулся художник.       И действительно много поспособствовал своему сыну в этом вопросе.       В последний раз они виделись, когда Митсури, то ли выражая свою признательность, то ли в самом деле желая показать какой-то новый уровень доверия, пригласил его к себе и познакомил со своей драгоценной возлюбленной и какой-то энергичной беременной девкой, невесть почему проживающей с ними двоими и упорно заигрывающей с мужчиной, который был ее старше раза в три. Карлос в общем-то нашёл обеих довольно скучными. Хотя в принцессе, помимо необычного для глассори цвета глаз, и было какое-то внутреннее жестокое пламя, диковатое и яростное, это едва ли оправдывало столь самозабвенную преданность по отношению к ней со стороны Ямитсэки. Но, собственно, кого любить и за что — это личное дело мальчишки.       Когда после Митсури вышел проводить Карлоса, это, пожалуй, была минута самого яркого ощущения и наивысшего проявления родственного чувства. Едва ли настоящей любви, конечно, ну хотя бы чего-то, очень смутно на неё походящего. — Мне кажется, что мы говорили сейчас в последний раз, — весьма спокойно уронил Ямитсэки, по своему обыкновению убирая руки в рукава. — Когда в тебе проснулась склонность к предчувствиям? — насмешливо уточнил художник, который и сам ощущал нечто подобное.       Маг покачал головой. — Я как никогда явно слышу голос демона. Иногда он недолго занимает мое тело. Всего на пару секунд, но это самое ужасное, что может случиться с человеком, — он замолчал, кусая губу, а потом вдруг достаточно резко вскинул глаза на собеседника. — У тебя ведь есть очень могущественные друзья. Отец, — это было впервые, когда он назвал Астела именно так. — Отец, пообещай мне, что если Цубаки займёт мое тело, ты приложишь все усилия, чтобы мне не пришлось существовать так. Если не получиться изгнать ее, то… то лучше убей меня и окажи помощь Наоми. Я не хочу быть сосудом для Цубаки.       Карлос не был склонен искать ссоры с демонами или ангелами. Тем более уступая при этом каким-то полупризрачным человеческим сантиментам. Но именно тогда какой-то дьявол дёрнул его ответить не так, как он ответил бы в любой другой момент, — он и сам не понимал, как это могло произойти. — Хорошо, Митсури, — сдержанно отозвался он. — Я обещаю тебе, что приложу все возможные усилия.       И в этот самый момент, когда Карлоса против воли задумался о горькой судьбе своего сына, которого он считал уже давно погибшим, раздался шум. Художник и его спутник почти синхронно повернули головы — и спустя мгновение в помещение с проклятиями и самыми крепкими матерными выражениями, существующими в глассердском языке, ввалился Ник Ямитсэки. — Гребанная глушь, — зашипел он, отряхиваясь. — Неужели нельзя было назначить встречу где-нибудь ещё? В любом трижды неладном трактире, например? Или в ложе в опере? Да, мать твою, в борделе наконец, как все нормальные люди делают?.. Почему именно в пиздопроебнической чаще блядского леса, а?! Я чуть не сдох, пока отыскал эту проклятую нору!       Карлос покосился на мальчишку с насмешливым презрением — тот, благо, додумался одеться неприметно, но даже капюшон не скрывал полностью отвратительного вида травм на его лице. Весьма широко известное прозвание — «Чудовище» — вполне оправдывало себя. Впрочем, Астела такие вещи скорее интересовали, чем отталкивали. А вот коротко (да ещё и неровно) обстриженные светлые волосы Мегуро позабавили — для мага это было позором. — По манерам сразу же видно: глассердская знать, — с прохладной насмешливостью заметил художник. — Кто же вас так уродливо обкорнал, Ямитсэки-сан?       Мальчишка уставился на него так злобно, что, казалось, он сейчас вцепится Карлосу в горло. Возможно, зубами. Астел очень явственно увидел, как в глазах, совершенно необыкновенного для этой местности светлого голубого цвета, последовательно сменяется: «Пошёл нахуй, сука» — «Пошёл нахер, мразь» — «Иди к дьяволу, художник» — «Идите к черту, Астел». Потом Ник глубоко вздохнул и тем же едким тоном отозвался, несколько понизив, однако, голос: — Это совсем не ваше дело, господин Астел, — он наконец перевёл взгляд на второго присутвующего человека. — Кто это с вами?       Пресветлый не знал по-глассердски ни слова и теперь только слегка озадачено пытался понять разговор. Увидев, что Ямитсэки на него смотрит, он слегка виновато улыбнулся и выдал, неуклюже запинаясь: — Я… глассердский… нет, — он показал руками отрицательный жест и покачал головой. — Вам лучше быть чуть почтительнее, — безразлично указал Карлос мальчишке Ямитсэки. — Перед вами сейчас единственный иной на континенте, которого боится Цубаки. — Чего? — подавился Ник, подходя поближе к Пресветлому и с сомнением глядя на него сверху вниз. Повисло красноречивое молчание. Чтобы смотреть прямо в глаза, Ямитсэки пришлось наклониться. — Ребёнок, тебе вообще сколько годиков? — наконец выдал он на скверном аллорийском с совершенно лотарской рычащей «р». — Откуда тебя украли и где твои родители?       Эти вопросы светлого очень озадачили. Он рассеянно почесал макушку и, бормоча извинения, стал загибать пальцы в тщетной попытке хотя бы приблизительно определить свой возраст: — Двацать два… сорок?.. нет, меньше, определено… двадцать восемь?.. — он смущённо улыбнулся. — Полагаю, что около тридцати, господин. Меня не крали, я пришёл сам, но вот где мои родители, к сожалению, не имею ни малейшего представления. Не знаю даже их имён. Извините. Вы Ямитсэки Ник, да? Очень рад вас увидеть и познакомиться с вами.       Ямитсэки явственно поразился и с недоверием вскинул брови (ну то есть одну бровь, вторая сторона его лица осталась неподвижной — и этот успел использовать фамильные чары). Карлос наблюдал с безразличным презрительным ехидством. Да, действительно, облик Нууру мог очень легко ввести в заблуждение — на вид ему было никак не больше десяти. Это было самое невиннейшее существо, какое только можно было вообразить, — довольно бледное, внешне очень хрупкое, с огромными голубыми глазами и неизменной наивной улыбкой, принадлежащей скорее очень старому человеку и странно выглядящей на детском лице. Ходил этот иной с некоторым трудом, опираясь на деревянный посох, одет был довольно бедно и вообще не казался опасным ни на йоту. — Вы, кажется, немного озадачены моим видом, господин, — дружелюбно заметил Пресветлый, все ещё обращаясь к Нику. — Это все издержки чародейского бессмертия, которое мне повезло обрести в столь юном возрасте. Теперь мое тело останется в этом возрасте навсегда. Не очень удобно, конечно, но зато меня почти невозможно убить.       Ямитсэки, вроде бы, несколько смутился. Ну, насколько это вообще возможно для людей с таким темпераментом. — Прощу прощения, — буркнул Ник. И тут же негромко уточнил. — Вы светлый чародей?.. Никогда не слышал о таком. — Не извиняйтесь, — тепло попросил он в ответ, опираясь на посох и таким образом неловко поднимаясь с земли. — Да, действительно, я светлый чародей. Меня зовут Нууру… изначально, хотя на самом деле меня можно называть любым именем, какое вам удобно, — он внимательно посмотрел на собеседника, и снова на его лице отразилась глубокая внутренняя печаль, полная горечи и проницательной мудрости. — Вы плохо себя чувствуете, господин?.. Позвольте, я немного помогу, пожалуйста. — Пресветлый… — начал было Карлос, желая указать, что сейчас не время.       Он собирался прежде заняться делами, обсудить проблему и лишь после отдавать должное извечному бестолковому альтруизму этого странного иного невнятного происхождения. Но Нууру лишь, не замечая возражения художника, легко вытянул слабую тонкую руку. Ямитсэки, который тоже мало ожидал этого, едва не шарахнулся назад, но однако вовремя справился с собой и настороженно замер на месте. Целительные заклятия светлого чародея всегда ощущались как нечто очень лёгкое, невесомое, светлое и согревающе пахнущее летом. Обычно любая его магия обладала свойством успокаивать людей, утешать их и убираться внутреннее напряжение. Так произошло и теперь. Даже Астел невольно и с некоторым неудовольствием нашёл в себе непривычное внутреннее умиротворение. — Пресветлый?.. — как-то рассеянно переспросил Ямитсэки. Из его голоса ушли шипящие нотки, и он даже ничего не возразил против того, что его вдруг начали лечить. — Если не ошибаюсь, то этот титул… — Да, принадлежал Летним Принцам и Принцессам, — Нууру вздохнул, опуская тонкую руку. Тон его стал задумчивым, а глаза — печальными. — Не знаю, насколько правомерно использовать его в отношении меня. Один из зеленоглазых детей Анакарииона, Летний Принц Нириель, несколько десятилетий назад передал мне остатки своих сил и свои обязанности прежде чем покинуть этот мир. Но я могу прискорбно мало, господин Ямитсэки. Сейчас, когда Мастер Райского Двора покинул свой пост, все светлые переживают огромный упадок сил. — Ну, во всяком случае мне гораздо лучше, — насмешливо дёрнул плечом Ямитсэки. — Спасибо, — довольно искренне поблагодарил он. — Почему-то вы кажитесь мне невыносимо знакомым, господин Нууру. Как будто я знал вас раньше, когда-то очень давно, — он чуть встряхнул головой и покосился на скептически наблюдающего Карлоса. — Ваш сыночек попросил передать вам письмо. Оно не очень содержательное и не то, чтобы я очень уважаю волю Митсури, но все же он, видимо, рассчитывал на вашу помощь, — он порылся во внутренних карманах плаща и передал Астелу крепко запечатанный конверт. — А в сложившейся ситуации мы так или иначе союзники в противостоянии демону.