Тихая Мелодия — «Gift»

      Карин очень сильно скучала по брату — для близнецов было достаточно тяжелым испытанием подолгу находиться далеко друг от друга. Когда они с Ником однажды по глупости своей накурились дури и леди Мегуми впервые серьёзно их наказала, то суть этого наказания заключалась в том, что брат и сестра были вынуждены не видеть друг друга целых три недели. Разлука оказалась крайне мучительной, и урок, касающийся того, что нельзя трогать дурь, они усвоили раз и навсегда.       Возможно, этот инстинктивный страх перед невозможностью быть рядом возник из-за попыток кровных родителей держать близнецов отдельно. В Лотарейте мальчик и девочка не могут иметь один и тот же жизненный путь. Карин с самого начала пытались спихнуть матери — отправить в подпол, где безымянная «та, что их родила» обитала в холоде и полутьме, постоянно горбясь над шитьем. Что касается Ника, то ему вообще не полагалось общаться с ними двоими, — в той отвратительной стране женщины допускались к воспитанию сыновей только до тех пор, пока те не научились ходить и говорить, а никакой эмоциональной связи с сёстрами вообще не должно было существовать.       Впрочем, близнецы так или иначе находили возможность видеться. Карин все равно часто убегала от той идиотки. Нет, сначала девочка просто плакала и просилась к брату; потом поняла, что это бессмысленно — мать просто колотила ее, если дочь на что-нибудь жаловалась или не желала слушаться. Сначала это пугало, но потом Карин стала кусаться и царапаться в ответ на любые побои. Тогда же и научилась сбегать. Она боялась только до тех пор, пока не поняла, насколько эта женщина слабая и никчёмная.       По правде, мать сама довольно скоро начала бояться Карин — девочку это вполне устраивало. По крайней мере ей больше не доставалось ударов, ее не заставляли сидеть над работой и не препятствовали их встречам с братом. Безвольная бедняжка, наверное, считала своё непокорное дитя маленьким чудовищем… Хотя вообще-то Карин никогда не стала бы так поступать, если бы ее не били. Она просто хотела защититься, не позволить причинять боль себе, — у неё не было ненависти к той, что дала жизнь им с братом. Иногда Карин ее даже жалела — иногда помогала просто по своей воле. Впрочем, Ник жалел их мать гораздо чаще. Он даже, если была возможность, брал на себя часть работы по дому, хотя это и считалась исключительно женским делом и для мальчика считалось немыслимым. В настоящее время леди Ямитсэки предполагала, что ее брат лучше относился к матери только потому, что она никогда не решилась бы поднять руку на мужчину — даже на столь маленького — и, разумеется, она его не била.       Да, мать Ника не била, но зато его «воспитывал» отец — и это было гораздо страшнее. Если дочери безоговорочно вверялись заботам матерей, то сыновья полностью предоставлялись воле отцов. «Воспитание» Ника со стороны этого ублюдка сводилось к тому, что он пользовался ребёнком как слугой, в редкие моменты брался втолковывать ему искусство драк и переодически колотил до полусмерти. Карин и сейчас иногда невольно с ужасом вспоминала, как брат обнимал ее — а все его руки, буквально до плеч, были совершенно черные от синяков, не оставляющих ни одного живого места.       Жуткие образы. Как же ей хотелось не видеть всего этого в своей голове!.. А она видела — все равно видела, как ни пыталась сделать вид, что никакого прошлого не существует. В тишине и темноте все это снова поднималось со дна сознания — и она видела. Из раза в раз. То этот проклятый холодный подпол с трижды неладным веретеном, то занесённую для удара руку матери, то отца, который избивал ее брата. О, боги великие, как же он сильно его бил… и ремнём, и палкой… иногда даже ногами… Карин часто казалось, что этот кровожадный ублюдок убьёт ее брата. Как же ей было страшно и мучительно!.. Но всякий раз, когда она с воплями и плачем бросалась под ноги отцу, все заканчивалось только тем, что ее просто отпихивали в сторону и она тоже получала парочку пинков, после которых иногда не могла подняться.       Когда не было возможности видеться с братом, все эти мерзкие воспоминания начинали оживать с большей правдоподобностью. Все становилось чётче, материальнее. Когда близнецы были вместе, сразу делалось легче — всю жизнь. И в Лотарейте, когда они тайком пробирались друг к другу и спали вместе, и в Аллории, когда они жили на улице и в долгие холодные ночи согревали друг друга. Даже когда Ник был в коме, Карин нередко приходила к нему, ложилась рядом и засыпала, украдкой глотая слезы и сжимая холодные, почти безжизненные пальцы.       Но сейчас брата не было рядом.       В итоге последние несколько дней леди Карин Ямитсэки практически не могла спать. Во-первых, ей в принципе было тяжело и страшно засыпать в тихом одиночестве — в ее голове неизбежно начинали всплывать терзающие восприятие воспоминания. Раньше для того, чтобы спокойно уснуть, она либо использовала соответствующие препараты, либо доводила себя до исступления сексом и алкоголем, но во время беременности оба варианта были абсолютно недоступны. Во-вторых, ей было ещё и дико неудобно. Приходилось постоянно помнить, что нельзя ложиться на живот и так далее…       Если все же худо-бедно удавалось вздремнуть, к иной приходили жуткие кошмары. Все они были про какого-то черноволосого ребенка неопределенного пола — этот ребенок то танцевал на стекле, то плакал в одиночестве и звал маму, то ему ломали пальцы. И это почему-то было решительно невыносимо. Карин хотелось помочь; хотелось что-нибудь сделать — подойти ближе, сказать, что она здесь, рядом, защитить его (ее?) и успокоить… Но в кошмарах у девушки всегда отсутствовало тело и возможность хоть как-то влиять на происходящее.       Для Карин стал самым настоящим сюрпризом тот факт, что эти мерзкие сны пробудили нечто, отдаленно напоминающее материнский инстинкт. Леди Ямитсэки никогда в жизни не хотела детей. Она даже близко не могла представить себя в роли матери и, хорошо зная свой темперамент, искренне полагала, что таким вспыльчивым, несдержанным, злым (а в этом плане девушка себя ничуть не идеализировала) людям, как она, в последнюю очередь стоит становиться родителями. Да это же попросту жестоко наконец. Зачем рожать ребёнка, если тебя может вывести из себя и заставить кричать любая мелочь? А если Карин ещё и не сможет справляться с собой, начнёт бить дочь или сына? Да это же сущий кошмар какой-то, а не родительница.       Но раз уж обстоятельства сложились именно таким образом, то… то она по крайней мере должна попытаться. Так или иначе, это ее дочь или сын. И одна лишь мысль о том, что кто-нибудь когда-нибудь захочет причинить боль ее пока еще не рожденному ребенку, вызывала в леди Ямитсэки яростное негодование и желание закрыть живот, где сейчас билась едва зародившаяся жизнь. Сила этого возникающего желания «защитить, спрятать, не дать в обиду» была столь велика, что это приводило в смущение.       Да, пожалуй, процесс беременности был безоговорочно отвратителен. Эта тошнота, резкие перепады настроения, чертова куча ограничений — и это ещё не столь большой срок, дальше явно будет только хуже. Но ведь дитя не виновато в том, что мать плохо чувствует себя, вынашивая ее или его. И постепенно Карин стала ощущать нечто, похожее на эмоциональную привязанность к своему ребёнку (по крайней мере предпочитала считать его только и исключительно своим). Возможно, если она станет очень стараться, то сумеет стать такой же, какой была их с братом мать… ну, то есть, не как та безвольная женщина, которая их родила, конечно же, а как госпожа Мегуми. Да и Ник в конце концов пообещал не отворачиваться от них. — Знаешь, — как-то насмешливым шепотом выдала леди Ямитсэки, осторожно положив ладонь на живот. — Никогда не думала, что скажу это, но, быть может, даже хорошо, что ты появился. Я, кажется, действительно буду любить тебя… и, правда, очень сильно постараюсь заботиться, — она чуть дернулась, вспомнив сначала ужасное сновидение, а потом и свое собственное грязное нищее детство. — Тебе не придется плакать и звать свою мать, потому что она всегда будет рядом, — против воли ее голос стал немного хрипловатым, когда она произнесла эти слова. — Я никогда не брошу тебя.       От лорда, отца своего ребёнка, Карин пыталась максимально возможно отрешиться. И уж точно не потому, что ему стукнуло в голову взять замуж леди Аоки, а положение любовницы при живой и здравствующей жене ещё более унизительно. Нет. Просто существовали такие вещи, которые Карин не могла простить никому и никогда. И к таким вещам относилось причинение боли ее брату-близнецу. Как бы она там ни относилась к Шикагэ, чтобы она ни испытывала и как бы сильно ни реагировало ее тело на взгляды и прикосновения этого ублюдка, леди Ямитсэки не собиралась сохранять какую-либо связь с иным, заставившим страдать самого близкого для нее человека. Даже более того: от одного воспоминания о том проклятом дне ее охватывала смесь боли и ярости столь сильной, что даже туманящая разум фиолетовая дымка отступала прочь. Девушка ощущала в себе волю к сопротивление и — наконец — внутреннюю готовность сопротивляться странному воздействию силы главы клана.       «Явится ко мне в следующий раз, — со злостью думала Карин, насильно заставляя себя глотать противные на вкус препараты, способствующие благоприятному течению беременности, и ничуть не сомневаясь, что глава клана рано или поздно все равно явится. Она знала, что нравится ему как любовница, иначе бы Шикагэ ограничился только одной ночью, как это часто бывало с другими девушками и юношами. — Глаза выколю этой твари. Или перережу глотку… Хотя нет, — она с трудом остановилась, приводя себе сокрушительные логичные аргументы. — Ведь он гораздо сильнее меня. Я физически не смогу нанести ему увечье. Но тем не менее… ведь он не решается меня бить, пока я беременна. Он ни за что не посмеет хоть как-нибудь повредить моему ребёнку, пока нет других наследников. И мне нужно использовать этот чертов шанс. Только надо хорошо подумать, как действовать».       Подсказка была получена достаточно скоро.       Как Карин и полагала, Шикагэ действительно пришёл к ней в спальню. И как всегда в такие моменты, сначала у неё помутнилось в голове от одного его взгляда. Какой-то миг она готова была упасть на колени и умолять взять ее, сделать все то, что он только пожелает… Эти чертовы чары, чем бы они ни являлись, совсем лишали воли, оставляя одну лишь сладострастную пелену. Даже если было больно, то в итоге все равно становилось хорошо. Веки моментально опустились — он, не дозволяя любовнице видеть своё лицо, всегда либо завязывал ей глаза, либо разворачивал спиной к себе. Сегодня случилось первое. Карин не сопротивлялась — от каждого прикосновения кровь закипала, сводя с ума — и по началу она даже стала, как всегда, отвечать на эти требовательные жестокие поцелуи…       А потом перед ее мысленным взором возникла страшная картина того самого дня — и залитое кровью лицо брата. Все возбуждение моментально схлынуло, уступая место ненависти и даже омерзению. — Не трогайте меня, лорд! — с силой упираясь руками в чужие плечи, рявкнула Карин, попытавшись отстраниться.       Она отвернулась в сторону, чтобы случайно не увидеть его, и со злостью стянула повязку с глаз. Шикагэ, вернув свою маску, остановился, скептически глядя на решительную леди Ямитсэки. Он скорее слегка недоумевал, чем был сколько-нибудь обескуражен или разозлён. В конце концов эта женщина всегда была готова отдаваться по первому зову. — Что это сегодня с тобой, Карин-тян? — вкрадчивым тоном уточнил глава клана. — Обычно ты вполне рада видеть меня. — Представьте, голова болит, — ядовито зашипела девушка в ответ, оборачиваясь. В ее глазах сверкнула пронзительная злость. Карин было настолько психологически больно, что она даже не опасалась, что зрительный контакт снова вернёт сладострастный туман в ее голову. — Разве мы не рискуем повредить ребёнку таким образом? — Кажется, ты должна достаточно хорошо разбираться в медицине, — безразлично пожал плечами иной, немного наклонившись к собеседнице и находя ловкими ледяными пальцами ее бедро. — А в сексе всегда есть много вариантов. Просто сделай что-нибудь, что не создаст риска для плода. В конце концов природа дала тебе рот не только для того, чтобы верещать.       Карин в ответ на это отпихнула его уже совершенно бесцеремонно, рискуя нарваться на пощёчину. — И вы в самом деле полагали, — все больше и больше закипая, осведомилась чародейка. — Что я стану делать это?.. Может быть, я никчёмная падшая женщина, но я не до такой степени беспринципна, чтобы ублажать человека, который унизил моего брата. Я терпела то, что вы унижали меня саму и распоряжались мной, словно бесправной шлюхой, но то, что вы сделали с Ником, я вам никогда не собираюсь прощать!.. Уйдите, черт побери! Мне… мне противно даже видеть вас!       И тут ее взгляд зацепился за одну важную деталь. Длинный рукав главы клана случайно задрался — и из-под дорогой чёрной ткани мелькнул край бинта. Ямитсэки моментально вспомнила, что именно в этом месте у Шикагэ осталась рана после драки с Ником. То есть она не зажила до сих пор?..       Девушка не один и не два раза становилась свидетелем того, что нанести травму этому монстру практически нереально. Он в самом буквально смысле ломал в руках остро заточенные клинки — даже царапин не оставалось. Значит, неспроста глава взялся в тот день снимать кожу с руки ее брата — он, должно быть, выпытывал, каким способом Ник смог ранить его: откуда узнал этот способ, кто дал ему такое оружие, ну или что-то подобное…       Карин нельзя было отказать в скорости мысли. Девушка очень быстро сообразила, что раз Шикагэ можно ранить, то сделать это удастся только в случае, если он не будет ждать от неё удара. Вот он — шанс! Нужно выяснить, чем именно было оружие, которое использовать Ник, раздобыть такое же или найти то самое, замаскировать как следует и в следующий раз, когда Шикагэ полезет к ней, выбрать момент, когда при нем уже не будет верхней одежды, то есть оружия тоже, и прикончить его. Одним молниеносным ударом в горло или в сердце.       Да, но вот только ее внезапная непокорность явно не вязалась с этим планом. Если она начнёт брыкаться, то он, во-первых, может и насторожиться, перестать расслабляться и безоговорочно отдаваться пороку, а во-вторых, может вообще отказаться от неё как от любовницы. Но и если она после таких слов резко сделает вид, что все как всегда, это уже будет нереалистично.       В итоге Карин устроила громкий скандал и, кое-как отстояв своё право лечь спать в одиночестве, но вместе с тем уже дала несколько намёков на то, что ее ненависть не столь сильна и вскоре все вернётся на круги своя. Это было ложью, конечно. И Ямитсэки оставалось только надеяться, что она была достаточно убедительна.       «Но Шикагэ почему-то не может влезть к нам в голову, — размышляла иная, машинально поглаживая живот. — Ни брату, ни мне. Иначе ему не потребовалось бы пытать Ника. В следующий раз изображу сцену и сделаю вид, что готова быть покорной и дальше, — она стиснула зубы. Не так уж просто оказалось смириться с необходимостью показывать что-то там, когда внутри все содрогалось от смеси ненависти и боли. — Но сначала нужно узнать, что именно смогло настолько серьёзно ранить Шикагэ. Может, поехать в Кадзуро и лично спросить?.. — она тут же оборвала себя. — Нет, не стоит. За мной сейчас всюду следят; не слишком разумно привлекать внимание к брату. Лорд и так согласился оставить его в живых только чудом. И письмо писать, пожалуй, опасно».       Мысль, пришедшая к ней, была довольно сомнительной, но пока это было все. Ник, конечно, мог не сказать ей, но этой девке Аоки, которую он так старался спасти от брака с главой клана (и с чего вообще, интересно?)… вроде, было бы логично ей сообщить, как защититься от Шикагэ, прежде чем кидаться на главу клана в безмерно глупом порыве пустого благородства.       Непонятно, насколько хорошей идей было пытаться выведать что-нибудь у Аоки. Сейчас она была в совершенно невменяемом состоянии. И если бы она что-то знала, то и Шикагэ скорее всего уже должен был узнать это. Но тем не менее леди решила попробовать.

***

      В последнее время Ник все чаще ощущал, что его бедная башка — которая, кстати, и без того с трещиной в черепе — все ж таки развалится окончательно. Он не считал себя ленивым человеком. Необязательным, быть может, но вот уж точно никак не ленивым. Но, мать твою, то, что происходило в его жизни сейчас, было слишком даже для него.       Какой-то призрак совести подтолкнул чародея взяться за дела своих земель, но, принявшись за это всерьёз, Ник даже с некоторым удивлением осознал, какую прорву разнообразнейшей работы это подразумевает в случае, если он действительно собирается добиться результата. А он вообще-то собирался. Кроме того продолжались переговоры по поводу потенциального свержения Шикагэ. И нельзя сказать, чтобы перспективы там были очень радостные — неприятное предположение, что лорд успел обзавестись поддержкой семьи Котани, подтверждались. И с этим тоже надо было бы что-нибудь сделать. Кроме того Ямитсэки пытался сообразить, как ему поступить с Карин и Аоки. Нельзя же было начинать предпринимать что-то, когда они оставались совсем рядом с демоном! Кроме того Ник учился новому в плане магии. Нагрузка была очень большая даже для полного здоровья юноши, каким он был раньше, а уж в нынешнем состоянии полутрупа… Да какие уж там пьянки и шлюхи, ему бы до футона доползти, поспать пару часиков — уже необычайное удовольствие!       Из-за такого режима, Ямитсэки два или три раза падал в обморок; ему было тяжело ходить; башка постоянно трещала так, словно по ней молотом стучали; жутко болели рёбра… и сердце тоже болело. Ник старался об этом не думать, опасаясь, что если он позволит себе передохнуть, то у него не хватит сил снова взяться за дела. А ещё ему ужасно не хватало Карин. Несмотря на ссоры и разногласия, близнецы нуждались в друг друге, как в воздухе. Без сестры переживать нагрузки и неполноценность собственного тела было гораздо сложнее. Карин в некотором роде была тем, что удерживало его готовую в любой момент ускользнуть жизнь привязанной к потрёпанной оболочке из мяса и костей.       И как же он, черт побери, боялся! Впервые в жизни Ямитсэки, который, если на чистоту, всегда оценивал своё дыхание в пару медных монет и не больше, стало до такой степени страшно умирать. Не из-за того, что смерть вдруг начала пугать, — да черта с два. Потому что нельзя было бросить все в такой момент. В конце концов он не собирался оставить Аоки в состоянии марионетки демона или позволить племяннику или племяннице стать новым сосудом для Цубаки!       Однако надо признать, что на его нервах все это сказывалось не лучшим образом. Чародей в принципе никогда не отличался сдержанностью, а уж при таком положении делать контролировать себя стало совсем тяжело. В итоге его манера работать ни разу не отличалась невозмутимым спокойствием, которое ему так хотелось перенять у матери и которое было у кузена. Но Нику до «невозмутимого спокойствия» было как до луны пешком — он постоянно повышал голос и принимался грязно материться; в его рабочем кабинете регулярно летали чернильницы, бумаги, печати и вообще все то, что можно было швырнуть в порыве гнева; особенно часто доставалось его секретарю, бывшему управляющему (нет, носом об стол Ямитсэки его больше не прикладывал, но вот подзатыльниками награждал регулярно).       Зато дела более-менее пошли на поправку. Он назначил новых людей, большую часть из которых знал ещё как подчинённых леди Мегуми (после появления Шикагэ большинство из них потеряли свои должности). Налоги он снизил, решив пока скрыть этот факт, — все же пока было рано напрямую идти против воли главы клана, давая тем самым законный повод устранить себя. Недосдачу в казну префектуры Ямитсэки без особых зазрений совести компенсировал из личных средств бывших должностных лиц, потому что абсолютно не ясно, за что они получали такие огромные деньги все это время, не делая вообще ни черта, и из своих личных. Хотелось бы ещё что-нибудь с работорговлей сделать, да как тут провернешь что-нибудь незаметно…       После первой встречи с Карлосом и Нууру они разговаривали ещё несколько раз. Художник Нику абсолютно не понравился — такой же самоуверенный, надменный и бесявый, как и Митсури. При чем если у кузена хоть какие-то основания, вроде статуса наследника клана и вполне неплохих способностей, были, то у его папашки — ровным счётом ничего, кроме неоправданно раздутого самомнения. А вот светлый чародей, ровно напротив, вызвал у Ника какую-то сильную инстинктивную внутреннюю симпатию — он не мог отделаться от мысли, что уже был знаком с Нууру раньше (хотя это, определённо, было не так). Очень неожиданно было то, что симпатия эта оказалась вполне взаимной. Это было достаточно странно, потому что близнецы с их темпераментом и резкими манерами мало кому могли приглянуться. Ямитсэки оставалось надеяться только, что дело не в том, что его, полумертвеца несчастного, банальнейшим образом жалеют. — Цубаки действительно боится вас? — тихо и чуть насмешливо уточнил Ямитсэки, разглядывая светлого иного. Он выглядел настолько безобидно и невинно, что было решительно непонятно, как его может бояться хоть кто-то. Не говоря уже о могущественном демоне.       Нууру вздохнул, чуть неловко пожав плечами. Они сидели втроём в большой гостиной, выполненной в традиционном чёрном цвете. Рваные лучи света проникали сквозь круглые окна. Высокий потолок терялся. Картины, украшающие стены, в абсолютном большинстве были старше Ника на сотню-другую лет. Светлый иной занимал почётное место по правую руку от хозяина, но было вполне очевидно, что сидеть в таком положении — на коленях — ему не очень удобно. — Да, правда, — ответил необычный гость. — У меня остатки сил Летнего Принца… а это все-таки Дыхание Творца. Для демонов, созданий мрака, лишенных души, оно совершенно невыносимо.       Присутствие Карлоса нервировало, и Ямитсэки с куда большим удовольствием предпочёл бы обсудить ситуацию без него. Поэтому растягивать все это совершенно не хотелось — Ник решил не ходить вокруг да около. — Вы сумеете ее прогнать? — прямо спросил он, прищуренными глазами глядя на чародея. — Ну, — мальчик (ну сложно было его воспринимать как совершенно взрослого человека!) опять-таки чуть неловко осекся и опустил голову. — Не совсем. Прогнать — возможно. То есть она даже скорее всего сбежит, если просто почувствует мою силу поблизости… Но если вы имеете в виду изгнание, — он задумался на несколько мгновений. Ямитсэки деликатно не стал уточнять, что он имеет в виду да хоть что угодно, лишь бы с этим ублюдком Шикагэ было покончено. — Здесь мне не дано больше, чем другим чародеям. С сосудом я мог бы провести ритуал изгнания и вернуть демона обратно в кинжал Фальки. Но вообще я могу попробовать кое-что ещё. — Самое время сказать об этом, Светлейший, — фыркнул Астел. — Не то чтобы мое сердце содрогается от любви к Митсури и вины перед ним, но все же я пообещал ему сделать все возможное.       Ник едва не закатил глаза и не рыкнул на этого выскочку. Карлос его положительно нервировал. Хотя у него самого было ещё меньше оснований переживать за кузена (собственно, Митсури был последним человеком, о котором чародей переживал во всей этой ситуации), но поведение его родителя нервировало. Даже собственный отец близнецов, то есть муж леди Мегуми, который совсем не был пылко привязан к ним с Карин, как-то более остро прореагировал на то, что Шикагэ покалечил Ника. А этому хоть бы хны, что его сын одержим. Да ещё и вид такой надменный, словно он делает одолжение своим присутствием…       Нууру же внезапно улыбнулся. В этой улыбке было какое-то глубокое внутреннее понимание и странная боль. — Я все ещё убеждён, что в тот день не ошибался, говоря о вас, — только и заметил он, обращаясь к художнику, прежде чем вернуться к серьёзному задумчивому тону. — Я не могу изгнать демона каким-то иным способом, кроме тех, что известны всем. Но я могу помочь душе одержимого справиться самостоятельно.       А вот это стало новостью. При чем, кажется, для обоих присутствующих. — Одержимый сам может изгнать демона? — чуть озадачено уточнил Ник. — Не слышал и не читал ни о чем подобном. — Неудивительно, — чуть горько отозвался светлый. — Это буквально единичные случаи. И работает это чаще со слабыми демонами. Но вы, господин Ямитсэки, наверное, все же встречали упоминания обо всех этих религиозных обрядах, которые якобы помогают… В Аллории изгнаниями известны айранские священники; здесь, в Глассерде, — жрецы и целители. Но демонам в абсолютном их большинстве человеческие обряды достаточно безразличны, насколько мне известно. И в основном на помощь приходят, как ни прискорбно, совсем не божества, а всего лишь внутренние силы человека, который испытывает убеждение, что ему помогут. И он сам изгоняет демона. — Охренеть, — по-глассердски прокомментировал Ник, в последнюю очередь находя нужным заботиться о своих манерах. Впрочем, он достаточно быстро спохватился и вновь перешёл на аллорийский. — Вы думаете, что Митсури может сделать нечто подобное?       Светлый чародей покачал головой. — Я не знаю, — честно ответил он. — Я ещё не видел его и не могу ничего сказать. С такими демонами, как Цубаки, то есть с воплощениями грехов, это очень редко работает… личность обладателя тела быстро захлёбывается в своих пороках и сливается в одно целое с изначальной тьмой, теряя желание и волю сопротивляться. Но человеческая душа — бездна. Силы, таящиеся в ней, просто невообразимы. Кроме того я действительно могу помочь… сила Летних Принцев внушает надежду и дарует волю любому сердцу, — он немного поёжился. — Но проблема в том, что мне будет очень тяжело приблизиться к Цубаки, чтобы сделать что-то. Она почувствует мое присутствие, почувствует даже на расстоянии.       Ник глубоко задумался, глядя перед собой рассеянным отсутствующим взглядом. Перед ним стояла почти полная тарелка, но есть ужасно не хотелось. Если честно, его слегка тошнило. А ещё хотелось спать. Но прямо сейчас нужно было как-то что-то соображать, что-то делать… — Вы отправили письмо? — наконец достаточно сухо уточнил чародей, повернувшись к Астелу. — Если я правильно понял, то мы теперь рассчитываем на некие «внутренние силы души», — едва ли удастся быстро отыскать сосуд Похоти. — Не хочу сказать, что много понимаю в этом и уж тем более что буду сильно рад видеть стерву Китамура, но любовь все-таки.       Художник отстранённо пожал плечами и ничего не сказал — чародей посчитал выше своего достоинства повторять вопрос. В конце концов не очень понятно, где принцесса Наоми теперь и как скоро она приедет, даже если получит послание от Митсури. Может быть, она вообще посчитает, что это лишь приманка, на которую ее пытаются поймать враги. Хотя королевская династия признала Ямитсэки правящей семьёй, существование наследницы дома Китамура, находящейся в здравом уме и твёрдой памяти, все равно оставалось неудобным. — Вы упускаете одну важную вещь, господа, — сухо уронил Карлос. — Даже если вдруг случится чудо и Цубаки удастся изгнать без сосуда, это мало что даст. Ну да, она покинет тело Митсури. Но, учитывая ее специализацию демона-контрактера, она быстро найдёт себе нового носителя. И после отомстит всем нам.       Ненадолго воцарилось тяжёлое молчание. — Я думал об этом, — наконец буркнул Ямитсэки, опустив пронзительный злой взгляд. — Изгнание не решит проблему с ребёнком Карин. Но я знаю, что однажды Цубаки уже была запечатана. По словам моей матери, демон был с Митсури достаточно много лет, но благодаря печати никак не мешал кузену оставаться собой. Но можно ли запечатать Цубаки отдельно от человека? — он обвёл глазами собеседников. — Кто-нибудь в курсе? — Я поищу, — чуть смущённо отозвался Пресветлый, запустив руку в волосы. — Цубаки сильная… я вообще не слишком представляю себе печать, которая могла сдерживать ее на протяжение нескольких лет. В любом случае нам нужно ещё немного времени.       Ник это хорошо осознал, разумеется. Но каждый день промедления оставался для него тяжёлым. Во-первых, потому что он опасался банально не дожить до того момента, когда надо будет начинать действовать, во-вторых, он думал об Аоки, которая прямо сейчас рядом с Шикагэ… и присутствия сестры ему тоже ужасно не хватало.       Спустя четыре дня пришло послание от главы клана. Ника внутренне передернуло, когда он увидел красивый почерк Шикагэ. Письмо было лаконичное: оно содержало в себе не подлежащий обсуждению приказ явиться в столицу префектуры. — Для выступления в опере, — взбешённо прошипел чародей, пнув подвергнувшийся ему ящик. — А не пойти ли ему нахуй часом, а? Высокомерная сука! Смешно ему, блять!..       Хотя в образование всех высокородных детей обязательно входило пение, у них с Карин с этим были определённые проблемы. Больше глассердских танцев Ник ненавидел только глассердскую оперу. У него никогда не было ни слуха, ни голоса — и, как бы ни мучались учителя, ничего нормального у него не выходило. И это не говоря о том, что сейчас он выглядит в полном соответствии со своим прозвищем — как полумертвое чудовище. И ведь не за тем, чтобы убить, зовёт, тварь. Если бы Шикагэ хотел, он бы уже сто раз прикончил чародея. Про оружие, которым Ник его ранил, Цубаки уже скорее всего узнала от Аоки. — Не материтесь, пожалуйста, — чуть возмущённо попросил Пресветлый, которому Ямитсэки посчитал нужным показать полученный документ. При всей его симпатии к Нику, обилие бранных слов в речи Ямитсэки его, видимо, изрядно нервировало. — Простите! — это прозвучало в таком тоне, словно бы данное слово тоже являло собой отменное ругательство. Ямитсэки отдышался, с полминуты прожигая угол стола полным ненависти взглядом, но потом не выдержал и продолжил. — Он ведь зовёт меня исключительно для того, чтобы унизить! Хотел бы убить — давно убил бы, сукин сын!       Нууру слегка развёл руками. — Демоны горделивы и тщеславны, — просто пожал плечами он. — Но перестаньте так злиться. Мы же, пожалуй, можем использовать это.       Чародей осекся, закусив губу. — Как? — с невольно проскользнувшим скептическим недоумением уточнил он. — Вы же видите, я сейчас абсолютно не в состоянии каким-либо образом повредить Цубаки. Узнав о том, как я ранил ее в прошлый раз, она больше не допустит этого. Да и у меня руки дико болят, я даже печати нормально складывать не могу. И сердце болит, — потише добавил он. За прошедшее время светлый чародей неоднократно пытался помочь ему. Это помогало, но не намного: боль отступала лишь для того, чтобы вернуться снова спустя несколько часов. Ник выглядел чуть лучше, чем месяц назад, но здоровым состоянием здесь все равно даже не пахло. — Ну, вчера ко мне пришла одна идея, — не очень уверенно ответил Пресветлый, потеребив простой деревянный посох, который он использовал при ходьбе. — Должен признать, что она достаточно рискованная. Выслушайте ее и скажите, что вы думаете.