Холодное прикосновение
15 февраля 2019 г., 14:28
Примечания:
Юбилейная сорок пятая глава х)
Викторию он и в самом деле нашёл в сильном волнении — настолько, насколько подобное вообще можно было сказать, применительно к столь твёрдому характеру. Джаннети быстро ходила из одной комнаты в другую, постоянно звала своего секретаря, давая ему распоряжения, — и, едва тот отходил с бумагой, о чем-то вспоминала и звала мужчину обратно. В самом углу ее рабочего стола стоял поднос с нетронутой чашкой уже остывшего кофе — и, судя по всему, стоял он там достаточно давно.
— Сколько, ты говоришь, дают «Саран»?.. Двести тысяч? — разглядывая что-то лежащее перед ней и внося поправки, уточняла Виктория, не поднимая глаз от работы. В ее причёске прослеживалась едва-едва заметная небрежность, а выражение было крайне сосредоточенным и хмурым. — Какое возмутительное надувательство. Пиши от моего лица, что если они и дальше намерены валять дурака и не назначат к завтрашнему утру адекватную цену, то я найду другого покупателя.
— Так и писать, мадемуазель, «валять дурака»?
— Да-да, так им и пиши… Привет, — она наконец вскинула взгляд, заметив Ричарда, и едва-едва заметно улыбнулась. — Ты несколько невовремя, как видишь. Я очень занята. Но, впрочем, проходи, если есть желание. Чай?
— Нет, спасибо, — несколько поражённый деятельной силой ее внутренней энергии, вежливо отозвался поэт. Он без приглашения присел на первый попавшийся свободный стул и очень осторожно уточнил у девушки. — Что-то случилось?
Она отмахнулась и поднялась, чтобы куда-то передать только что законченную бумагу. Ричард не совсем понятным образом видел и чувствовал в каждом ее жесте, в каждом ее слове, в самом мимолетном изменении черт — нечто стремительное, неукротимое, яростное, но одновременно и тёплое тоже. Никогда раньше он ни с чем подобным не сталкивался, и это произвело на Баркера впечатление.
«В ней как будто вспыхнул новый жизненный источник, — против своей воли подумал он. — Или же… или же возродился уже давно угасший».
— Мне срочно нужно найти покупателей для всего, что я могу продать, — не слишком исчерпывающе, но достаточно уверенно и спокойно объяснила Джанетти.
— Мы можем поговорить об этом? — все ещё слегка ошарашено, не успевая за сменой тех мыслей, что, очевидно, мелькали в голове у собеседницы, уточнил Баркер.
— Подожди полчаса, пожалуйста.
Когда назначенное ей время вышло, девушка, передвигаясь исключительно стремительным быстрым шагом, провела его в маленькую гостиную и попросила служанку накрыть на стол, но «только что-нибудь лёгкое». Когда Виктория опустилась в кресло, ее спина была расправлена, лицо казалось холодным и спокойным — только на самом дне синих глаз что-то сухо мерцало. Больше в ней ничего не выдавало нервного напряжения. А чёрное кольцо — как отметил Ричард, когда Виктория положила руку на подлокотник — чёрное кольцо с мутным красным гранатом и точно красовалось на пальце.
— Догадываюсь, почему ты здесь, — без предисловия фыркнула Джанетти. — Дженни, верно? — без злости, но с едва заметной досадой сделала вывод Виктория. — Вот ведь трепло. Вечно ей неймется. Ну ладно, я в любом случае собиралась рассказать тебе, — она вздохнула и покачала головой. — Просто времени не находилось последние два дня.
— На самом деле Дженни просто переживает за тебя. Как и я, — со смешком пожал плечами поэт. Вся эта ситуация его ужасно насторожила. -Так что случилось-то? Зачем тебе резко потребовалось продавать… все продавать, насколько я понял?
— Ну на самом деле не совсем все, — усмехнувшись, поправила девушка. На какой-то момент в ней все стало пламенем — как будто незримо вспыхнуло все пространство вокруг. Без внешних проявлений. — Кое-что нужно оставить Дженни с ее козявкой, ведь я совсем не хочу, чтобы она снова оказалась в нищете. А что касается меня, я собираюсь уехать в самое ближайшее время, за тем и продаю. Такой долгий путь потребует больших расходов, если не прибегать к потусторонней помощи. А если меня жизнь и научила чему, то главным образом тому, что обходится лучше без подобной помощи.
Достаточно понятно, куда именно она собралась, учитывая слова Дженни и кольцо на пальце. Но почему вдруг так резко?
— С чего такая спешка? — уточнил Ричард. — Ведь есть же какая-то причина, правда?
Она, поколебавшись мгновение, вытащила что-то из кармана своего простого и удобного серого платья — это оказалось конвертом из очень плотной бумаги. Виктория задумалась на несколько секунд, рассеянно проводя по аккуратному надрезу, а потом достаточно уверенным голосом уточнила, не выдавая эмоций:
— Ты читаешь по-глассердски?
Ричард не стал ее обманывать.
— Давно не пытался, но вообще-то читаю.
Она протянула ему бумаги, отводя взгляд в сторону.
— Тогда читай. Если будет непонятно, то спрашивай, и я переведу.
— Спасибо за доверие, — серьезно уронил поэт, принимая документ. Он оценил то, насколько откровеннее по отношению к нему она сделалась за прошедшие пару недель. Когда их пальцы мимолётно соприкоснулись, он невольно заметил, насколько рука Виктории горячая.
Девушка уже второй раз за вечер лишь слабо отмахнулась.
— Здесь совсем нет повода для благодарности. Я хочу услышать, что ты об этом думаешь, — кривая невесёлая усмешка, чем-то похожая на трещину на стекле, исказила ее губы. — Я скорее должна извиниться, что вверяю тебе подобные вещи.
Весьма любопытно, однако! Поэт поспешно опустил взгляд, стараясь не воскрешать в памяти миг прикосновения, а сосредоточиться на содержании — тем более ему было безумно интересно.
Письмо оказалось крайне лаконичным. На первом листе дрожащим, болезненным, неловким почерком было выведено всего лишь несколько слов: «Наоми!..» — дальше шли три или четыре ноты (кажется), нарисованные глассердским образцом, потом очень короткое: «Это случилось. Я умоляю, убей мое тело!» — и в завершение короткая подпись: «Всегда, вечно любящий тебя, М. Ямитсэки».
Ричард с трудом сглотнул вставший в горле ком и поднял глаза на девушку — та спокойно сидела с очень прямой спиной, сплетя между собой пальцы. Почувствовав его внимание, она лишь вздёрнула подбородок и без лишних сантиментов уточнила, в то время как в ее синих глазах разверзалась бездна:
— Приятно познакомиться, принцесса Наоми Китамура. Про М. Ямитсэки ничего объяснять не стану, потому что Дженни все наверняка разболтала.
Ненадолго повисла пауза.
— Приятно, — он кое-как изобразил слабую улыбку. — Викто… Наоми-сама, раз вы принцесса, — очень осторожно касаясь этой темы, продолжил он. — И вы здесь, а не правите, значит у вас есть очень могущественные враги. Вы не думаете?..
— Думала, — просто пожала плечами она. — Это не ловушка. Три ноты, которые написаны здесь, самое лучшее доказательство. Именно они начинают ту песню, которую я когда-то очень давно впервые спела Митсури, — она покачала головой. — Глупая такая песенка, про подснежники. Но ему очень понравилось, потому что для него впервые пел другой человек. Наверное, в тот момент началась наша дружба, поэтому для нас это навсегда осталось чем-то особенным. И никто не мог знать этого, кроме него и меня.
Поэт опустил взгляд.
— Письмо довольно старое, чернила потускнели. Конверт новее. Это странно. Письмо мог найти и отправить кто-то другой.
— Письмо пришло Жозефине. Она сама говорила, что кроме Митсури на нашем континенте никто даже не знал о том, что она жива, не говоря уже о ее адресе. А, впрочем, — она поморщилась и вдруг заговорила каким-то чуть надломившимся, хоть и по-прежнему твердым голосом. Глаза ее замерцали совсем судорожно, а дыхание чуть-чуть, едва заметно для глаза, участилось. — Письмо, без сомнений, было написано его рукой. И, ты сам видишь, не позже, чем год назад. Это значит… это значит, что все то время, пока я считала его мертвым, он был жив и он нуждался во мне. Велика вероятность, что жив и до сих пор. Естественно, я поеду, Ричард. Даже если это в самом деле дурацкая ловушка.
Он ни на мгновение не усомнился в ее словах — никто никогда не усомнился бы, когда женщина говорила с таким выражением. Она не повышала голоса и не добавляла красивых речевых оборотов, тем более не заламывала рук, но было совершенно верно, что ничто в мире не удержит Викторию — принцессу Наоми — от принятого решения. За тем и продавала все, что могла, — все, что она, своими собственными руками, возводила несколько лет ценой невероятных усилий. Хотя Виктория сама решила оставить прошлое в прошлом, хватило трёх нот и нескольких коротких слов, чтобы возродить в ней что-то давно отброшенное.
И она была необыкновенно прекрасна в своей непоколебимой твёрдости. И, глядя сейчас на эту девушку, Ричард только одного не мог понять.
— К чему же тебе вообще было мое мнение? — с грустной насмешкой над самим собой уточнил он. И в самом деле. Как он мог хотя бы мимолётно допустить, что эта поразительная девушка, с таким невероятным пламенем в глазах, снизойдёт до никчёмного существа, вроде него?
Она фыркнула, но, кажется, без раздражения. Виктория-Наоми все ещё казалась совсем спокойной внешне, хотя и, очевидно, ей было очень далеко до настоящего спокойствия — очевидно, что внутри неё все продолжало гореть и кипеть.
— Хотелось услышать из твоих уст, насколько я чокнутая, — но говорила она вполне в тон собеседнику. Ровно, даже почти невозмутимо.
— Ну тогда не дождёшься, — он засмеялся, хотя ему казалось, что в горле собрался комок ядовитых колючек. — Ты совсем не чокнутая, Наоми. Ты просто очень преданный человек, — он вздохнул. — И, стало быть, до сих пор его любишь.
— Если ты о тех подростковых соплях, что были между нами, то дело совсем не в них, — она закатила глаза. — Но, хоть я не хотела бы тебя обидеть сейчас, ты должен понимать, что это — мой самый близкий человек. У меня никогда не было никого ближе, кроме разве что матери, которая умерла уже очень давно. Это тот, кто всегда был рядом со мной. Он мой первый и самый преданный друг, — она быстро прервалась. — Так ты не собираешься отговаривать меня от этой авантюры?
— Зачем? — лаконично отозвался Баркер. — Ты ничего не послушаешь. Но я собираюсь… просить тебя дать мне место рядом с тобой. Я не навязываю тебе свою любовь, как я и пообещал, но я все же чувствую к тебе то же, что ты чувствуешь к этому человеку. Если ты хочешь спасти его, то я тоже. И я даже могу принести некоторую пользу, Наоми-химе! — даже если небольшую. Даже вся эта польза сведётся к тому, чтобы закрыть ее… или даже его собой в какой-нибудь момент. — Так же, как ты не можешь не поехать, зная, что он там и нуждается в тебе, я не могу остаться здесь, понимая, что там ты, возможно, будешь в опасности.
Сначала она, очевидно, удивилась подобному повороту событий. Виктория чуть склонила голову набок, словно пытаясь проверить, насколько серьёзно говорит поэт, — она целую, должно быть, минуту смотрела, не отводя взгляда.
— Ладно, — наконец слабо улыбнулась Виктория. — Если ты действительно хочешь именно этого… если ты точно уверен. Спасибо за твою преданность. В любом случае у тебя есть время ещё раз подумать, но совсем немного. Надеюсь, за неделю я сумею управиться со всеми делами и купить несколько кораблей.
Ричард не передумал. У него не было ровным счётом никакого имущества, с которым ему было бы жаль расставаться, и не было близких друзей, кроме Дженни с ее дочерью, — а даже если бы и был кто-то или что-то, то он все равно поехал бы. Все его сокровища были толстая тетрадь со стихотворениями и карманные часы.
Через неделю Виктория и точно все продала; через ещё полторы — купила три корабля, готовых к отправке. Баркер не слишком смыслил в коммерции, но даже ему представилось, что это — очень и очень короткий срок. Наверняка девушка изрядно потеряла в деньгах, но ее это уже, видимо, совсем не волновало. Она очень торопилась, хотя и не позволяла этой спешке сказываться на своей рассудительности.
Наоми, хотя в последние пару лет у неё появилось много знакомых, ни с кем не прощалась специально. Огромное количество людей желали бы расспросить ее и многие газеты писали о таком сумасбродстве, но девушка не тратила время на то, чтобы объяснить кому-нибудь что-то. Даже дата отправки была назначена на ночь, чтобы избежать не нужного столпотворения. Проводила их по-настоящему только Дженни, которой Ричард все же счёл возможным рассказать в чем дело, вместе с ее дочкой, да ещё почему-то та самая Жозефина (поэт так и не понял, каким образом эта молоденькая кокетка вообще связана с Митсури и с Глассердом).
В ту чёрную и ветреную ночь они, прощаясь, стояли у деревянного причала впятером. Темные громады кораблей возвышались рядом, словно силуэты каких-то огромных чудовищ. Пахло солью, гнилыми досками и ночной свежестью. Дженни улыбалась и казалась вполне активной, но постоянно незаметно стирала слезы уголком своей собственной косы или воротником пальто. Жозефина, вся приторно сладенькая и конфетная, придерживала шляпку с пышными лентами и игриво хихикала. Ричард держал на руках сонную Кассандру.
— Если он до сих пор существует, — тихо и чуть насмешливо, совсем не в своей манере, по-глассердски сказала мадемуазель Леруа, когда она обняла Наоми. — В одном теле с Цубаки, то он чего-нибудь стоит. Попробуй его спасти в таком случае. Быть может, это ещё вероятно.
— Сама знаю, — просто и коротко ответила девушка. — Я не попробую, я точно спасу. Сделаю все для этого.
Жозефина усмехнулась и отстранились, тотчас же снова что-то бодро затрещав про несносный ветер и скверную погодку. Однако же это дало Ричарду некоторую пищу для размышлений. Кто она вообще такая?.. С чем им, наконец, придётся иметь дело? Впрочем, у них найдётся время, чтобы обсудить это с Наоми, учитывая предстоящий долгий путь.
— Я хотела бы поехать с тобой! — с досадой воскликнула Дженни, когда девушки обнялись. — В конце концов я знаю такие тропинки, которых тебе больше никто не подскажет. Но куда же я с ребёнком-то… не бросишь ведь моего зайчика!
— Понимаю, — фыркнула Виктория. — Живи уже в своё удовольствие.
— Я в вас ни капли не сомневаюсь, химе, — отстранившись и в очередной раз смахивая слезу, улыбнулась Россэм. — Вы справитесь. Едва ли мы ещё увидимся, конечно, но письма хоть пишите… А может, мы и приедем, когда Кассандра вырастет, — она засмеялась. — У вас уже тогда свой ребёнок будет, наверное. Ну, если не продолжите по разным комнатам спать.
Жозефина поддержала хихиканьем. Ричард невесть почему смутился и отвернулся обратно к Кассандре.
— Да иди ты со своими дурацкими шутками, чёрт, — чуть недовольно, но тоже вполне беззлобно проворчала принцесса. — Не могла не испортить момент.
Дженни весело пожала плечами и отошла попрощаться к Баркеру. Поэта она просто по-дружески поцеловала в щеку и взяла с него торжественное обещание беречь Викторию — Ричард, конечно же, торжественно пообещал и подарил бывшей воровке лист с довольно коротким стишком про неё саму, Кассандру и Наоми. На этом все завершились.
Они с Наоми поднялись на палубу.
***
Митсури, обхватив руками мёрзнущие ступни, сидел на полу — это была его комната в доме, где они жили вместе с Дженни и Наоми. Это было одно из тех мест, куда Цубаки было тяжело зайти из-за его слишком ярких положительных эмоций, из-за светлых воспоминаний. Был ещё сад в замке лорда Китамура, но в последнее время она даже там каким-то образом выуживала из него внутреннюю тьму. Его главной задачей было сохранять своё существование как отдельной личности. И не чтобы ведущую роль здесь сыграл какой-то благородный мотив: Ямитсэки знал, что если он сдастся, то его ментальное тело сольётся в одно целое с демоном. Если это случится, то тогда и его душа постепенно будет поглощена. Так обычно и происходило с теми, в кого вселялась Цубаки — съеденные души позволяли ей сохранять демоническую силу. И даже если Митсури потерял тело, то воспоминания и — особенно — свою душу он не собирался так просто уступать этой твари. «Она сильная до тех пор, пока я ее боюсь, — размышлял он, глядя в никуда отсутствующим взглядом. — Но если я буду злиться, то это она тоже использует против меня. Мне просто нужно думать… как-нибудь продолжать думать. В конце концов будет очень глупо, если я просто стану сидеть здесь и ждать, пока мне кто-нибудь поможет. Даже отпущенного мне времени хватило, чтобы понять, что это не работает так. Да и по-большому счету никто не обязан переживать обо мне. Я, черт возьми, должен сам себе как-нибудь помочь!». И не только себе. Цубаки, как ни неприятно осознать, не могла сделать того, к чему не отыскивала повод в его внутренней тьме. Ладно, насчёт клана Хякушин он, быть может, и не был особенно против… хреновы фанатики, получили по заслугам. Они столько его мучали, даже если и воимя каких-то там благих целей, что не в его силах было пожелать этой семье что-то, кроме смерти. Может быть, даже насчёт убийства леди Мегуми Митсури не слишком возражал. Он сам едва не убил ее ещё во времена переворота и жалел, пожалуй, только о том, что не убил совсем. Но это абсолютно точно не означало, что ему нравится все, что творит Цубаки! По большей части это Митсури глубоко возмущало. Это же надо было так использовать его злость по отношению к, например, кузенам или к леди Аоки… В ближайшее время демон собиралась переключиться на Чизуру и Хана. И Митсури понимал, что если он что-нибудь не сделает с этим, то все в очередной раз может обернуться самым мерзким образом. Мало ли, что ещё взбредёт в голову к Цубаки — это существо ну очень своеобразно понимает отомщение. Собственно, именно попыткой сделать что-нибудь Митсури и занимался сейчас, параллельно размышляя над своим положением. «Она не существует вне меня, — холодно втолковывал он себе. — И Шикагэ, и убийства, и нанесение травм другим людям, и все эти планы. Это мои амбиции, моя гордыня и моя злость. Она выискивает все самые мельчайшие крупицы тьмы и возводит их едва ли не в чертов абсолют. И единственный шанс по-настоящему влиять на то, что она делает, это… — он опустил голову. — Влиять на себя. Она никак не повредит Чизуру и Хана, если я не буду обижаться на них. А если хорошо подумать, мне не на что обижаться». Он не любил кровную мать и не любил названную младшую сестру. Собственно, для этого не было ни одной причины. Но, работая над собой сейчас, Митсури хорошо осознавал, что нельзя допускать самообмана. И правда заключалась в том, что он злился. Он мог понять и принять то, что Чизуру отдала его Юкари, когда ему было три года, — в конце концов Цубаки никто не мог противостоять, если она желала именно этого. И достаточно закономерно, что она не пыталась вернуть его: закономерно, что она специально пыталась отдалиться и не привязываться, чтобы не причинять боли им обоим. Но Митсури не мог простить ей, своей кровной матери, того, что ее не было рядом с ним после смерти Юкари, когда его, чудом оставшегося в живых, нашли в замке. Ведь это совсем не было тяжело… ей просто нужно было приехать. Просто приехать и показать, что ей не совсем наплевать на его существование, — это все; он не хотел от неё ничего большего! Ему было очень плохо тогда; действительно очень плохо. Но Чизуру не посчитала возможным потратить время на то, чтобы увидеть своего первенца: у неё уже была маленькая Хана, требующая внимания. А Митсури забрал Акинака-доно — совсем чужой человек, которого, видимо, мучила совесть. Матери банальным образом было наплевать. Но, как бы там ни было, он не желал ей дурного. Как же теперь уйти от этой обиды… Митсури знал, что нужно простить, но такие вещи не совершаются по велению разума. Даже если ему хотелось, он чувствовал, что не может. «Она мне чужая, — внезапно подумал Ямитсэки. Это было ответом, и при том достаточно простым. Стены чуть дрогнули, откликаясь на его подавленное настроение. — Она мне совсем чужая. Почему я вообще называю ее матерью? Нас ничего не связывает с этой женщиной. И какой смысл ожидать чего-то от чужого человека? — он ощутил некоторое внутреннее облегчение, когда пришёл к этому простому выводу. — Вот и все. Это просто: она мне даже не мать. Значит, и повода злиться у меня нет». И девчонка ему тоже совершенно чужая. Это не она выбрала мать в конце концов, а Чизуру из всех детей выбрала именно ее. Рассудив таким образом, Митсури медленно поднялся. Эта проблема — с Чизуру и Хана — должна быть решена по крайней мере на ближайшее время. Да, конечно, если демону на самом деле захочется повеселиться, она будет пытаться вернуть ему озлобленность, начнёт болтать всякую неприятную ерунду… Но по крайней мере, произнося сейчас: «Я совсем не злюсь на них,» — он ощущал, что это более-менее оправдано. Теперь другое. Ямитсэки прислушивался, пытаясь понять, чем сейчас занята Цубаки. Ему в последнюю очередь хотелось бы, чтобы она помешала ему размышлять. Демон была занята тем же, чем и всегда, когда не занималась политикой, — сексом. Митсури поморщился, как от зубной боли, и, открыв дверь, прошёл дальше, вглубь дома. Ему было тяжело воссоздать это пространство, но именно здесь Цубаки не слышала, о чем он размышляет. Митсури становился свидетелем всего, что делал демон, но зачастую свидетелем беспомощным. Однако, так или иначе, он был в курсе всего, что происходило. Поэтому Митсури было известно, что Карин беремена. Разумеется, Ямитсэки эта новость совсем не обрадовала. Он любил Наоми и только ее мог представить как мать своего ребёнка, да и то в очень-очень далёких перспективах, но факт был уже совершимся. Теперь ему нужно было думать не только о том, чтобы освободиться от Цубаки, — он чувствовал себя обязанным не допустить, чтобы этот мальчик или девочка стал новым сосудом для демона. И почему только это тело не утратило способности давать начало новой жизни?.. У Ямитсэки ведь с этим всегда были проблемы. Ну почему, черт возьми! Митсури ведь настолько сильно покалечили; его лицо без маски до сих пор выглядело жутко, как Цубаки ни старалась, — он ничем не отличался от мертвеца на тот момент, когда печать рухнула. Но ребёнка вот каким-то образом удалось зачать! И, учитывая, что Карин с мужчинами не спала, отцом никак не мог оказаться кто-то другой. Как будто без этого проблем мало… «Вряд ли она станет вселяться в совсем маленького ребёнка, — думал Ямитсэки. — Это неудобно. Но мне нужно справиться прежде, чем ему или ей исполнится три года. Цубаки может начать воспитывать их так же, как меня, чтобы подготовить для себя сосуд. А этого нельзя допустить. Хочу я или нет, ребёнок все равно мой по крови. Ничего хорошего не чувствую по отношению к Карин, но детских страданий я не хочу». Он закусил губу, продолжая медленно ковылять вперёд. Найти сосуд похоти было чуть менее реально, чем заставить солнце взойти на западе. Проклятый кинжал искали ещё со времён Ями-но-Шин, но о его местоположении, похоже, не было известно даже самой Цубаки (Ямитсэки пытался покопаться по ее воспоминаниям). Единственный способ какими-то образом защитить пока ещё не рождённого ребёнка — снова запечатать демона. Только вот это тоже было достаточно нереально. Во-первых, печать не наносится в одно мгновение — это долгий болезненный процесс, когда магические линии выжигаются на теле. Во-вторых, даже если Цубаки вдруг каким-то неведомым образом удастся обезвредить и заставить полтора часа сидеть смирно, ничего не получится. Она будет привязана к его телу, но продолжит спокойно распоряжаться им и ее могущество ничуть не уменьшится. Чтобы эффект был правильным, нужно, чтобы в момент нанесения печати тело контролировал Митсури. Но он понимал, что прямо сейчас это не в его силах. Он с огромным трудом возвращал себе контроль на две-три минуты — и это уже казалось для него невероятно тяжело. План был прост, но Митсури не сообразил ничего лучше. Несколько лет назад он сообщил Карлосу местонахождение своей прабабушки, живущей под именем Жозефина Леруа. Та в свою очередь должна была позаботиться о Наоми — Ямитсэки было точно известно, что как минимум его старое-старое письмо с достаточно заискивающим обращением к дальней родственнице достигло адресата. Митсури не мог знать, где именно на огромном чужом континенте находится его любимая девушка; но он по крайней мере мог предположить, что Жозефина-Кагоме помогла ей и, соответственно, сможет передать письмо на этот раз. Ямитсэки не сомневался, что Карлос сообразит, на какой адрес отправить и даже, учитывая его связи, сделает так, чтобы все дошло быстрее, чем через два-три года. По крайней мере в том, что с девушкой все хорошо, Митсури мог быть уверен: хотя Цубаки не надевал кольцо-амулет, оно всегда было поблизости — и оно было успокаивающе-тёплым. Это дарило большое облегчение. И надежду — тоже. Цубаки, очевидно, до ужаса боялась появления Наоми. Боялась главным образом, потому что прекрасно понимала, что не сможет сделать принцессе ничего плохого, — Митсури слишком сильно любил ее. Человеческая любовь ослабляла демона. Это заставляло мага надеяться, что если Наоми будет рядом с ним, он сумеет… нет, конечно, не подавить Цубаки, это невозможно, но по крайней мере как-то продержаться эти чертовы полтора часа, пока станут наносить новую печать. «Она может не захотеть приехать, — желал он того или нет, эта страшная мысль, окрашенная скорбью, все равно мелькала в голове. — Сколько времени прошло?.. Лет пять? У неё уже наверняка совсем другая жизнь, — он покачал головой, опустив веки на глаза. В какой-то момент чувство досады на себя почти дошло до ненависти. — Может быть, рядом с ней другой человек. И я очень… очень дурно поступаю, вот так мелочно прося ее о помощи. Но я никак не справлюсь без Наоми, и речь здесь не только обо мне одном. Цубаки может сломать очень много жизней, если оставить ее на свободе». Он нуждался в принцессе сейчас, как бы это ни было скверно, эгоистично и мелочно по отношению к девушке. В конце концов все то, что было с ним, было невыносимо — и сосуществовать в одном теле с демоном тоже было крайне мерзко. Митури очень устал. Иной не думал о том, что он на самой грани, только потому что он, слишком ясно осознавая, что так и есть, не позволял себе хотя бы мимолётно сосредоточиться на этом. И простительно ли подобное проявление слабости с его стороны? Простительно ли то, что он посмел позвать ее? Посмел позвать, уповая на клятву, которую они друг другу дали, ещё будучи детьми?.. «Я начинаю себя жалеть, — он с силой закусил губу. — И это отвратительно в любом случае. Мне остаётся просто надеяться, что я ещё все же хоть что-нибудь значу для неё. А если… если она не придёт, то я не могу ее осуждать, — не столь легко было сформулировать это: внутри все взрывалось яростным протестом. — Никто не обязан вечно принадлежать мертвецу». Впрочем, Митсури рассчитывал и на кое-что другое. Он не хотел вспоминать, скольких нервов ему это стоило, но ему удалось заставить Цубаки сохранить жизнь кузену. Ведь решительно настроенный чародей — это всегда опасно. Сейчас демон, конечно, уверена, что это было ее собственным решением, что она всего лишь опасалась потерять потенциальный сосуд — такое сильное потрясение, как смерть близнеца, могло плохо сказаться на течении беременности Карин. Митсури мысленно активно поддакивал демону, что да, все именно так, а сам действовал, исходя из совсем других расчётов. Кузена он любил не больше, чем любого другого члена своей «семьи». Но Ник был единственным, кому удалось нанести рану, ослабившую Цубаки. Поэтому Митсури снова пришлось срочно заниматься самокопаниями и уверять себя, что названный двоюродный братец не такая уж и мразь и вообще он к Нику всегда относился нормально (ещё чего не хватало). Ну, в любом случае, что-то у него удалось. Теперь Ямитсэки просто тихо молился, чтобы этот идиот додумался, во-первых, рассказать Карлосу, каким образом он ранил демона, во-вторых, незаметно, пока Цубаки занята очередным передёргиванием самых нелепых амбиций носителя, пересадить себе здоровое сердце. «Если, — ему было горько даже мимолётно допустить это, но Митсури вынужденно заставил себя продолжить. — Если Наоми не придёт помочь мне, то Карлос с его связями и Ник и Карин с их чародейской кровью — это все, на что я могу рассчитывать. Я искренне надеюсь, что им хватит мозгов действовать грамотно. Ну или додуматься по крайней мере, что теперь, когда Карин беремена, Цубаки нужно именно запечатать, а не просто прикончить мое тело!». Ник нужен был Митсури живым ещё по одной причине. Он понятия не имел, чем именно Цубаки руководствуется в своей политике, но то, что она делала… в его теле и хорошо ещё, что не от его имени, мага невероятно злило. Когда он был намерен стать главой клана (Митсури признавал, что именно этого он действительно хотел), точно не собирался делать подобных вещей. Вероятно, демон опять очень интересно передернула «расширить территорию и влияние». Вассалы Китамура едва ли стали бы спокойно терпеть происходящее в префектуре, но им нужен был новый лорд. И как можно скорее, пока Цубаки со своим опытом плетения паутин не успела заручиться поддержкой абсолютно всех правящих семей и не пошла ещё дальше. Нику откровенно не хватало мозгов, но у него по крайней мере была решительность. «Я помогу тем, чем я смогу, — решил Митсури, прислушиваясь к мыслям демона. — Пока самые опасные союзники Цубаки — это семья Котани. Перед оперой послезавтра назначены переговоры, где они должны будут подписать окончательный вариант соглашения. Мне надо как-нибудь дать знать Нику об этом… у, проклятие, я надеюсь, у него хотя бы шпионы есть! Если бы только как-нибудь укрась это соглашение… если этот документ будет в правильных руках, то Котани ничего не посмеют делать. Я постараюсь, чтобы Цубаки допустила утечку информации, и подумаю над тем, как предоставить шанс выкрасть документ. Никогда не думал, что мне придётся рассчитывать на кузена, но, похоже, это единственный вариант».***
Кай, крепко стискивая зубы и вцепившись в костыли, попытался подняться. Спина взорвалась огненной болью — было похоже на то, что все кости плавятся. Это была невыносимая боль, заставляющая содрогаться все внутри. Принц сжал челюсти ещё сильнее, не позволяя себе крика. Хана сказала, что медицинской опасности уже нет. Значит, он может пытаться ходить. Выражаясь точнее и конкретнее, он в любом случае должен ходить. Юдзуки сделал два жалких подобия шага — и самым глупым образом свалился на пол, ударившись коленями. Кай прошипел себе под нос ругательство и заставил себя подняться снова. Больно было так, словно по венам вместо крови бежало битое стекло. Сегодня ночью скончался его отец. Принц узнал об этом только на утро, от слуг. По их словам, лицо лорда было перекошенно от ужаса — и пока очень походило на то, что он умер от сердечного приступа. Юдзуки ни капли не сомневался, что эта смерть связана с демоном. В этой связи закономерным было, что лорд был весьма и весьма на нервах последние дни. Вероятно, эта потусторонняя мразь просто развлекалась, всячески запугивая ещё одного человека, которому хотел отомстить Митсури. Как бы Кай ни относился к своему кровному отцу, утрата неожиданно оказалась для него тяжёлой. Он не мог бы сказать, что безумно любил отца или что у них были очень близкие и тёплые родственные отношения. Но тем не менее грозный силуэт Мамору-доно всегда возвышался над ними с Аоки — он был и олицетворением гнетущей власти, требовательности, но он же был их опорой и защитой. Так или иначе, привязанность существовала — Каю все равно было больно лишиться его. Но того чувства беззащитности и потерянности перед лицом мира, которое возникало всегда, когда лишаешься проверенного ориентира, не возникло. Принц был твёрдо уверен в том, что он собирается сделать. «Я не знаю, как Цубаки это провернула, — с беспомощной злостью думал Юдзуки. — Но я совершенно убеждён в том, что это она. И то, что она сделала это прямо здесь, в нашем родовом замке, сделала таким унизительным мучительным образом, — это очередная насмешка. Она хочет показывать, что от неё невозможно скрыться и защититься, — он ощутил сухую колючую решимость, отчаянно заставляя своё содрогающееся от боли тело шагать вперёд. — Но я не боюсь ее. Она не заставит меня бояться. Теперь, после смерти отца, лорд Юдзуки — это я. Даже если, — произнести это про себя оказалось нелегко, но не было никакого смысла убегать от правды. — Даже если теперь я просто калека и с трудом хожу, это ещё не значит, что я сдамся и не буду по крайней мере пытаться что-то делать». В первую очередь надо попробовать забрать сестру. Если не забрать, то хотя бы увидеть, чтобы понять, насколько с ней плохо и можно ли ей помочь — Аоки в любом случае должна будет присутствовать на похоронах их отца. Потом нужно будет… ну, наступить на горло своей гордости и как-нибудь связаться с Чудовищем. Может, удастся как-нибудь согласовать действия против Цубаки. Ну и, что уже совершенно логично, созвать вассалов. Они ведь наверняка попытаются воспользоваться состоянием нового лорда — им необходимо показать, что Кай абсолютно точно в состоянии самостоятельно править и не стоит надеяться, что он позволит совсем списать династию со счётов. Дверь беззвучно открылась — в помещение тихой тенью скользнула Хана. Она выглядела уставшей и бледной, но, когда ее взгляд упал на принца, Ямитсэки моргнула. — Кай-доно! — всплеснула руками девочка, поспешно подходя к нему. — Зачем вы поднялись без чужой помощи?.. Вам же, должно быть, больно! Он покачал головой, закусив губу. Сказать, что ему было больно, — это не сказать ничего. Каждый шаг был сравним с тем, что лопатка и верхняя часть позвоночника обращалась в пучок пульсирующих раскалённых игл. Кай не кричал по той простой причине, что необходимость при любых обстоятельствах сдерживать недостойный потомка Йору крик боли было самой первой и главнейшей заповедью, накрепко вложенной ему в голову отцом. — На самом деле вполне терпимо, — он криво невесело усмехнулся, немного опустив голову. — Я не могу присутствовать на похоронах отца, передвигаясь с чужой помощью. Этим самым я покажу свою слабость всем, кто будет присутствовать. Но не беспокойся, пожалуйста. Она несколько растерялась, видимо, не решаясь с ним спорить. — Н-но, — заикнулась девочка. — Позвольте, я хотя бы… хотя бы нанесу вам обезболивающую мазь… Это совсем недолго, буквально пять минут. Кай-доно, мы с мамой только что восстановили вам кости и большую часть мышц — я же понимаю, насколько это должно быть невыносимо! — Ладно, — уже в который раз растерявшись из-за искренности и силы ее волнения, неизвестно чем обусловленного, согласился принц. — Спасибо. Она делала это в неловком тяжелом молчании. В какой-то момент Юдзуки почувствовал, что пальцы у девушки несколько подрагивают. — Это ведь он? — едва слышно прошептала Хана, когда Кай уже сам собирался задать вопрос. — То, что произошло с вашим отцом. Я… я искренне соболезную, Кай-доно, — она вздохнула и на мгновение прервалась. — Не могу представить, насколько тяжело терять родителей. Но меня не покидает ощущение, что это… это… «Дело рук Шикагэ». В принципе Кай прекрасно осознавал, что именно она хотела сказать, — и она, без всяких сомнений, была права. Однако вслух Кай лишь негромко произнёс: — Пока ещё нет никаких доказательств, Хана-тян. Она осеклась и опустила ладони, чуть сжав пальцы. — Я, — Ямитсэки заговорила совсем глухим, каким-то чужим, надломленным голосом. — Я видела эти чёрные глаза. Сегодня ночью. Теперь они как будто всюду преследуют меня. Я везде натыкаюсь на этот жуткий горящий взгляд, чёрный, словно глубины ада. Мне страшно, — она буквально прошептала последнюю фразу. — Кай, мне так страшно… — она не выдержала и едва слышно, задушено всхлипнула. Он, быстро поправив на себе одежду, несколько неловко обернулся. Как же в этот миг ему было стыдно за свою никчёмность! Ему больше всего на свете сейчас, пожалуй, хотелось бы сказать, что он будет защищать ее — и он будет, конечно же… но вот только Аоки он тоже старался защитить изо всех своих сил. И не то чтобы сестру это спасло. А девочка сейчас смотрела на него с такой надеждой во взгляде! — Хана, — в тон ей, совсем тихо, заговорил Юдзуки, незаметно сжимая пальцы. — Ему только это и нужно. Он только и добивается, что чужого страха, — демон им, судя по всему, упивался. — Я… — он подавил яростную ненависть и презрение к собственной слабости. — Я сделаю все, чтобы защитить тебя, — принц поколебался несколько мгновений, но все же произнёс, со слабым оттенком неуверенности разведя руки для объятий. — Иди сюда. Она прижалась к нему с таким отчаянным болезненным облегчением, как будто уже давно хотела сделать. Кай не слишком понимал, как и почему могут успокоить слова и объятия калеки, позорно проигравшего в поединке за жизнь сестры, но ему было приятно живое трепетное тепло другого человека. То, что она довольно очевидно искала в нем именно защиты и, пожалуй, поддержки, было для него очень важно именно теперь. Потому что по крайней мере она верила — хотела верить — в него. Это дало ему силы почувствовать себя готовым пытаться и дальше, потому что он не посмел бы предать это трепетное, робкое, ищущее выражение, с которым она посмотрела на него. Ямитсэки плакала, спрятав лицо, — Кай гладил ее по голове, потому что когда-то очень давно он именно так успокаивал сестру и это было единственным способом, который он знал. — Простите, — наконец прошелестела она. — Простите, пожалуйста. Вы лишились отца, а рыдаю я. Мне очень стыдно. — Не ставь себе в укор подобные вещи, — принц покачал головой. — Но все же попытайся не дать ему испугать себя. Она слабо кивнула и выдавила из себя некоторый намёк на улыбку, поспешно вытирая глаза рукавом. Вообще-то с его стороны было крайне неприлично позволить себе нечто подобное, но после всего того, что она видела и знала в отношении его, Юдзуки уже не мог воспринимать Хана просто как чужую ему незамужнюю девушку, до которой нельзя дотрагиваться. И решительно никакого значения при этом не имела ее фамилия. Но совсем другой вопрос, почему она позволила ему сделать это — почему хотела сама. После того, как Ямитсэки втерла мазь, действительно стало немного полегче. Кай, крепко сжимая челюсти, самостоятельно доковылял до спальни отца — он все ещё не видел самого тела. Хана, очень робко попросив разрешения, зачем-то последовала за ним. Ее совсем не касались подобные вещи, но он не смог ей запретить находиться рядом с ним. Принцу самому было спокойнее, когда он видел ее. Лорд лежал на своём футоне — ещё никто не отдавал никаких распоряжений касательно погребения, и врачи, приглашённые для определения причины смерти, оставили его в том положении, в котором он был. Его лицо действительно было перекошено; конечности, которые некогда обладали поразительной силой, а теперь казались желтоватыми и тонкими, все скрючены. И воняло от него, честно признать, прескверно. «Почему он настолько жалок сейчас? — с некоторым недоумением мелькнуло в голове. Думать о том, что отец мертв, было больно и тоскливо, но, глядя сейчас в это искажённое лицо, принц все равно не испытывал ничего, кроме лёгкой брезгливости. — Он же мой отец. Так или иначе, он все равно был великим правителем и заслуживает по крайней мере уважения… Но теперь то, что от него осталось, почему-то так мерзко». Хана поёжилась, но не вздрогнула. Она всегда пыталась стоять у него за спиной. — Закройте ему глаза, — холодно приказал он слугам, быстро заставив себя встряхнуться. — И приведите тело в надлежащий вид: обомойте и переоденьте. Зажгите свечи в парадной зале — пусть пока он находится там; приспустите полотна с гербом в знак траура. Погребальный обычай Юдзуки всегда считался несколько жутковатым. Он — с некоторыми изменениями — сохранился ещё со времён существования клана Йору. Наследник дома вырезал сердце своего умершего предшественника, остальное тело сжигалось — в землю уходил только пепел и сердце. Когда умирал великий лорд, на его похороны должны были прибыть феодалы с подчиняющихся им земель. Возможно, что приедут и члены каких-то других правящих семей. Поэтому полагалось ждать около трех дней с момента смерти. В коридоре они столкнулись с лордом Ямитсэки и леди Чизуру. Кай просто дар речи потерял от подобной наглости. Нет, он ничего не имел против присутствия Хана — она могла приехать в любой момент, почти как к себе домой, даже будучи членом тёмного клана. И принц понимал, что в данном случае речь о демоне, но… но какого дьявола он разгуливает по замку Юдзуки, словно полноправный хозяин? Даже не приказал доложить о себе — даже не стал дожидаться, пустят его или нет! — Шикагэ-доно? — совсем ледяным от злости голосом хрипло произнёс Кай, вскинув бровь. Лопатка заныла ещё сильнее, но страха не возникло. — Какая неожиданность. Что вы здесь делаете? Леди Чизуру, сопровождающая главу клана, выглядела нервной и испуганной. Несмотря на то, что она была уже совсем зрелая женщина, надо заметить, она замечательно сохранила свою красоту — ей нельзя было дать больше двадцати шести. Против неё лично принц тоже мало что имел — Чизуру, пусть и по просьбам Хана, помогала его лечить. Сейчас женщина поспешно подошла к дочери и взяла ее за руку. Хана смотрела на Шикагэ, словно кролик на удава. Лорд Ямитсэки оскалился под своей маской — Юдзуки буквально кожей ощутил его насмешливость. В его жутком взгляде, сковывающем мышцы и лишающем конечности силы, ясно читалось, что да, эта смерть — на его счёту, и он прекрасно знает, что Кай все понял. И что принц попрежнему ничто против него — и не в силах наследника Юдзуки сделать со своим пониманием хоть что-то. Ну не бросаться же на этого монстра снова, чтобы потом ещё три месяца лежать со сломанными костями… — А, — невозмутимо усмехнулся Шикагэ. — Сочувствую вашей утрате, юный лорд, — какая издевательская наглость. — Полагаю, что на похоронах лорда я не смогу присутвовать, ибо мне не позволяют дела, — хорошо хотя бы, что так. — Я здесь, чтобы забрать члена моего клана. В последнее время Хана-тян часто отсутствовала, без моего прямого разрешения, что мне совсем не нравится. Полагаю, что ваше неплохое состояние — это результат ее усердных трудов. Девочка вздрогнула — Чизуру тоже. В голове у принца мигом вспыхнули те мысли, которые не столь давно посещали его. Если одержимый и впрямь Митсури, то на названную сестру и мать он тоже вполне мог хранить обиду. И, учитывая, что девочка видела «страшные чёрные глаза», месть и в самом деле грозила им. Юдзуки со скорбью осознал, как мало сейчас в его силах. Но то немногое, что он может сделать… Мысль пришла в ту же секунду — она и раньше мелькала на задворках сознания, когда принц размышлял, каким образом ему защитить девушку. Идея была весьма нелепа, но ничего лучше придумать не удалось. — Вы можете не выдвигать претензией леди Хана, — в том же холодном тоне заговорил Кай. — Дело во мне, Шикагэ-доно. Я… я хочу, чтобы леди Хана стала моей невестой. Именно поэтому она присутствовала здесь. Подобные вещи мне, конечно, стоило обсудить с вами, но вы не удостаивали меня визитом, а я был совершенно лишён возможности говорить и писать. Отец бы прикончил его собственноручно. Мало того, что Хана, принадлежа по факту к самой презираемой семье, по сути являлась безродной, даже не аристократкой; мало того, что она была очень слаба в магии… их статус был несоизмерим даже с учётом того, что Ямитсэки был дарован статус правящей семьи. Но прямо сейчас Кая данные обстоятельства не тревожили — он делал то, что было возможно. Таким образом Хана по крайней мере постоянно будет рядом с ним на законных основаниях. Это небольшая защита, но он сумеет видеть ее. Чтобы все не случилось так, как с отцом. — Невестой? — растерялась леди Чизуру. В ее голос на мгновение закралось некоторое возмущение. — Вы могли бы сказать мне. Кроме того, Юдзуки-сама, вы старше моей дочери на целых семь лет! Как будто он собирается с ней спать, честное слово. Кай не допускал мысли, что он влюблён, — она, хотя уже и считалась совершеннолетней девушкой, казалась ему просто добрым ребёнком, которого жаль, которого хочется защитить. Он был безмерно признателен ей, но никогда не думал о Хана в романтическом плане. Сейчас, однако, принц заставил себя натянуть на губы кривую усмешку. — Как жестоко, Чизуру-сан. В конце концов я ещё не дряхлый старец. Не столь большая разница. — Что ты об этом думаешь, цветочек? — осторожно спросила леди Чизуру, все так же крепко сжимая чужую руку. — Почему же ты мне не сказала? Хана смотрела на принца как-то растерянно — а когда мать обратилась к ней, пискнула и забормотала что-то невнятное. Впрочем, она довольно часто реагировала так. Кай перевёл взгляд с девочки на главу клана, который смотрел на него, прищурившись и немного склонив голову набок. Юдзуки, как назло ощутив, что действие мази себя исчерпывает, вышел чуть вперёд. Таким образом девочка и ее мать оказывались за его спиной. Принц смотрел твёрдо. Хана замолчала и крайне неуверенно, незаметно не для кого, нашла пальцами край его рукава. Так и есть — это была просьба о защите. — Так вы даёте своё разрешение? — чётко произнёс принц, со сдерживаемой злостью глядя в глаза демона. Он хорошо видел — и это его очень удивило, — что во взгляде главы клана отражается какая-то внутренняя борьба. И, судя по всему, даже достаточно яростная, хотя внешне это не проявлялось никак — Шикагэ просто стоял, расправив спину и убрав руки в рукава. — Я даю своё разрешение, — наконец с ухмылкой, легко воспринимаемой на слух, произнёс он спустя несколько секунд. — Обговорим условия.***
— Как отменил? — только и разносилось из всех углов небольшой бедной таверны. Голоса были наполнены смесью скепсиса, сомнения и восхищения. — Совсем отменил?.. Да разве это возможно! Глупый слух! — Нет-нет, правда отменил! Я дело говорю, я видел! Третьего дня четверых работорговцев высекли на площади. — Дела-дела! — народ защущукался ещё активнее. — Это, выходит, без воли на то Шикагэ-сама? Да разве ж это можно?.. Что, Чудовище совсем из ума выжил? — И правильно! — вдруг чётко раздался чей-то решительный голос. — Да кто такой этот Шикагэ-сама, скажите-ка? Столь дерзкое высказывание породило волну раболепного испуга, возмущения и раздражения. — Что ты говоришь?.. — слышалось отовсюду. — Это само божество смерти! — Обычный шарлатан это! — мужчина продолжил настаивать на своём. — Шарлатан и кровопийца! Как мы хорошо при госпоже Мегуми жили… Так что ж ее дети теперь не могут править? Наш дайме все делает правильно, он о нас тревожится! Как только Ник-сама приехал — мы только тогда и вздохнули! Нууру, доселе молчаливо прислушивающийся к разговору, покачал головой и, никем не замеченный, выскользнул на улицу. Беседа грозила перетечь в спор на повышенных тонах, но светлый чародей должен был признать, что услышанное его несколько поразило. Чтобы народ — ну хоть кто-нибудь из народа! — да хорошо отзывался о правителе? Да ещё и о Ямитсэки? Определённо, какие-то чудеса. «Молодой ещё совсем, Ник-кун, — рассеянно думал иной, глядя себе под ноги. — Никакого опыта пока. Нет, хорошо, конечно, что налоги снизил, потому что они были совсем грабительские. Народ и точно задыхался. А вот что рабство на своей территории совсем отменил… слишком уж резко! Это же деликатная проблема, ей нужно специально заниматься. Это сколько влиятельных врагов он себе нажил даже просто здесь, в своём уезде! А у нас совсем нет времени прямо сейчас, нам уезжать со дня на день, — Нууру вздохнул. — Ну ладно. Зато его, кажется, признают среди народа». С приблизительно такими мыслями он вернулся во дворец, который вопреки обыкновению не стоял в отдалении от города — всего лишь двадцать минут пути пешком. Здание было очень древнее и не сказать, что весьма роскошное, — отовсюду тянуло сквозняками, сырой прохладой и смертью. Нууру здесь было немного некомфортно: он чувствовал, что чёрные стены и высокие тенистые своды самым буквальным образом на него давят, мешая дышать. Но, собственно, он не собирался привередничать. Все равно завтра или послезавтра Нику нужно было уезжать по распоряжению главы клана. Но прямо сейчас Нууру собирался ещё раз уточнить некоторые детали по поводу их плана и дальнейших перспектив. Молодого дайме было очень легко найти — по звуку. — Да какого хуя?! — что-то с громким треском врезалось в стену. Нууру понадеялся, что это «что-то» не оказалось чьей-нибудь головой. — Я, что, должен перечитывать каждое блядское распоряжение? Я же ясно выразился, что не меньше двухсот! Меня здесь кто-то слушает? Или я недостаточно понятно говорю? — Не выражайтесь так, — прокомментировал это Нууру, осторожно заходя в рабочий кабинет. — Ну Ямитсэки-сан, — его и без того всегда очень мягкая интонация сделалась просящей. — Ну вы же правитель. Это точно не добавит вам ни авторитета, ни популярности. Ник был из тех людей, что очень быстро из себя выходили, но в случае чего успокаивались столь же быстро. Вот и сейчас, стоило светлому чародею появиться в поле зрения, он мигом замолчал, опустив глаза. Парочка должностных лиц, которые как раз и послужили причиной негодования Ямитсэки, решились начать дышать, понимая, видимо, что смерть здесь и сейчас им не грозит. — Вон, — хмуро, но уже более сдержанно бросил им Ник, прежде чем полностью переключиться на вошедшего. — Скверные привычки. Едва ли я избавлюсь от них в этой жизни. А вы, что, уже успели выучить этот язык, Светлейший? Чародей неловко улыбнулся, переступив с ноги на носок и убрав в сторону посох, на который вынужденно опирался при ходьбе. В Глассерде были довольно странные понятия о возрасте — с тринадцати лет здесь человек считался уже взрослым. То есть Ник в его девятнадцать был совсем мужчина, но Нууру никак не мог отделаться от мысли, что он видит подростка. Это представлялось светлому чародею неловким и даже не вежливым по отношению к Ямитсэки. — Язык очень простой. Не так тяжело научиться понимать, хотя говорить мне ещё сложно. И не оправдывайте себя привычками — если по-настоящему решите, то можете сделать что угодно, — он присел рядом с рабочим столом и тихо заговорил. — Ямитсэки-сан, если у нас не получится справиться с Цубаки с первой попытки — а вы должны вполне понимать, что такая вероятность очень велика — она захочет вас уничтожить. В этот раз уже непременно, несмотря даже на беременность вашей сестры. Но этого нельзя допустить. Ник только пожал плечами. — Я понимаю, — чуть недовольно уронил он, морщась. — Мне надо оставаться в живых, потому что прямо сейчас я единственный в клане, кого можно хоть как-то противопоставить Шикагэ. И это означает, что, во-первых, надо забрать Карин, Аоки и Хана, чтобы он не смог шантажировать меня. И во-вторых, мне очень срочно нужно здоровое сердце. Потому что мое по большому счёту бьется только благодаря магии главы клана. Но я совершенно не знаю, что с этим делать. Карин не хватает умения провести такую операцию, Чизуру или Хана — магической силы… — Поговорите с Карлосом, — тихо отозвался Светлейший. — Про сердце. А что касается второго. Вы правы в том, что нужно увезти, но вам надо в первую очередь позаботиться, чтобы было, куда именно увозить. — Сюда, разумеется, — он покрутил в несколько неловких пальцах перо. — Здесь по крайней мере большая часть людей на моей стороне, хоть это и удивительно. Я же непросто так заторопился отменять рабство. Светлый иной тонко улыбнулся, быстро разгадав ход чужой мысли. — Вот как. Я-то уже погрешил на ваш юношеский максимализм. Простите меня, — он засмеялся. — Ну да, армия ведь тоже состоит из простых людей. Это… все равно опасный шаг, конечно, но вообще это было достаточно рассудительно. Но чтобы перспектива, о которой вы думаете, стала более-менее реальной, мало просто дать народу основания для симпатий. Вам нужны свои люди и среди командного состава. — Благодарю, — фыркнул Ямитсэки. — Да, я тоже иногда умею думать, как это ни удивительно. Если дело дойдёт до того, что Шикагэ отправит против меня нашу армию, велика вероятность, что они просто перейдут на мою сторону, если будут уверены, что как правитель я лучше для них, — он скептически прищурился. — Конечно, знатным рабовладельцам это не так уж понравится, но, повторимся, армия главным образом состоит из простых людей. А насчёт своих людей среди командного состава — как раз именно этим я занимался до того, как вы зашли. — Кроме того, — Нууру поколебался, но все же продолжил. — Это же демон. Он не так уж и нуждается в армии, чтобы разобраться с вами, даже если у вас будет здоровое сердце. Но у меня есть мысль о том, как мы поступим, — Ник вскинул брось, демонстрируя, что он слушает самым внимательным образом. — Чародейская кровь, Ямитсэки-сан. Ритуал Трех Чёрных Благославлений можно провести не только на один небольшой кинжал. Я объясню, — и он коротко обрисовал свою идею. Ямитсэки выслушал, все ещё явно находясь в сильном волнении: Ник совсем не умел скрывать то, что он испытывал. Он то кусал синеватые губы, то морщился, то в глазах что-нибудь коротко вспыхивало — сдержанности ему и точно не хватало, но тем не менее Нууру легко признавал, что в чародее есть хорошие задатки. Для его небольшого возраста и при таком состоянии здоровья он вполне неплохо справлялся с ситуацией. Очень жаль, что их мать умерла столь рано. — Это хорошая мысль, Светлейший. Но откуда мне взять столько крови? — Ямитсэки вздохнул, незаметно ёжась. — Я рад, если этого не видно со стороны, — на самом деле видно, очень сильно видно, но светлый иной деликатно не стал уточнять. — Но я в очень плохом состоянии. Нууру покачал головой. — Я и не хотел брать у вас много, господин. Не слишком сложно забыть, но вообще-то я тоже чародей. Светлый. Если смешать кровь тёмного и светлого иных, то эффект будет гораздо сильнее. Поэтому, — он чуть улыбнулся, неловко приподнимаясь. — Буквально пару капель, Ямитсэки-сан, чтобы, пока нас не будет, город успел стать недоступным для Цубаки. Уже к вечеру Ник дал приказ переплавлять все железные детали декора в замке и кованную ограду сада (ограду было даже жаль — она была штучная и стоила больших денег, но больше негде было взять необходимого количества железа сразу) — пушки они, посоветовавшись, все же решили оставить. Слуги, помнящие несколько поколений семьи Ямитсэки, исполняли распоряжение чуть ли не со слезами, но Ник был непреклонен. Возражать никто особо не решился — его крутого нрава до сих пор побаивались. Даже Карлос, которому Ямитсэки коротко объяснил мысль, выразил своё одобрение: — Неплохо, — сухо хмыкнул художник. — Не факт, что успеют, если все же потребуется убегать, но вообще задумка хорошая. Сам сообразил, Ник-сан? Он поморщился и вынужденно признал. — Нет. Но давайте уточним по поводу сердца. И драконьей крови тоже, — драконья кровь была нужна, что усилить маскирующее заклятие, которое они собирались использовать. Нууру слушал краем уха — он был занят тем, что переодически разрезал себе вену. Учитывая издержки чародейского бессмертия, которое не позволяло телу хоть как-то изменяться, порез затягивался почти сразу же — и в данной конкретной ситуации это было ужасно неудобно. Выехали они через два дня — на этот раз в экипаже. Ник уткнулся в книгу по магии и почти всю дорогу усердно пытался освоить что-то новое. Карлос остался, потому что он собирался дать ещё некоторые распоряжения. Нууру, отстранённо глядя на пейзжаз, размышлял. Было холодно — отовсюду тянуло холодным осенним ветром, а на небе висели тяжёлые свинцовые облака, напоминающие куски грязной ваты. В природе все было угрюмо, что совсем не добавляло ни решительности, ни оптимизма. Светлый чародей вынужденно признал, что для этого самого оптимизма и без того не слишком много поводов. В его простом плане все строилось на небольшой хитрости и расчёте на остатки сил Летнего Принца… даже если с Цубаки не удастся справится на этот раз, вероятность чего крайне велика, то они как минимум ослабят ее и заберут оттуда всех людей, с помощью которых можно было манипулировать Ником, если противостояние растянется. Но это лишь в идеале. На деле все может сработать как угодно.
