Тихая Мелодия — «Gift»

— Эй, Ричард, — резко окликнула его Наоми. — Лови!       Виктория… бывшая принцесса Китамура всегда производила впечатление чего-то бескомпромиссного и резкого, сильного и несгибаемого. Слов нет, такие характеристики нисколько не означают недостаток ума — ни в коем разе. Однако от человека с характером, подобным характеру Наоми, невольно ожидаешь прямолинейных действий, без двойного дна. И зря. Все-таки у этой женщины была и хитрость тоже, в чем Ричард в данное мгновение имел возможность убедиться в очередной раз.       Естественно, поэт совершенно машинально поймал летящий в него тяжелый предмет — и тут же догадался, что легко попался в не самую замысловатую ловушку. Это его не разозлило, скорее даже ровно наоборот — с внутренней стороны груди кольнуло слабое нежное умиление, которое он поспешил отогнать от себя. Принцесса, надо понимать, приняла его тайны за личный вызов. Вызова здесь не было; он просто не хотел, сочинив о себе объясняющую все правдоподобную историю-небылицу, лгать ей — открывать все, как есть, он пока не находил в себе готовности (не говоря уже о том, что это могло быть опасно).       Он избрал привычную стратегию — прикинулся идиотом и сделал вид, что даже не заметил истинного смысла ее действий. — И что ты так кидаешься? — с шутливой обидой поинтересовался он. — Убить могла бы!       Виктория коротко усмехнулась в ответ. Она, разумеется, уже поняла то, что хотела понять, и сверх того догадалась и о том, что он раскрыл ее проверку и сейчас просто ломает комедию. Обоим все было очевидно. Но девушка на удивление не стала ничего говорить и тоже легко сделала вид, как будто ровным счетом ничего особенного не произошло. — Ну извини, — насмешливо отозвалась она без самой ничтожной капли раскаяния. Она сидела в своей каюте, перед столом, полностью скрывшимся за какими-то книгами и бумагами, и огонек зажженной лампы отблесками путался в ее собранных в простую строгую прическу волосах. В глазах же поэт сумел разглядеть легкую поволоку искреннего любопытства. — Что ты думаешь?       Ричард перевел взгляд на рукоять меча, столь бесцеремонно брошенного в него. Это была катана, явно дорогая и сделанная по глассердскому образцу на заказ, но не вычурная, без каких-либо богатых украшений. Ножны тоже были простыми и удобными, явно изготовленными для практических целей, а не для демонстративности. — Хороший меч, я полагаю, — просто пожал плечами поэт. Он не солгал и не сказал ничего такого, что могло бы еще больше утвердить наверняка ее и без того твердую догадку. — И как давно он лежит у тебя? — он — надо заметить, гораздо осторожнее, чем сама девушка — бросил оружие обратно. — У него есть имя?       Наоми без всяких затруднений, даже не поднимаясь, поймала меч и невесть чему сухо улыбнулась себе под нос. Потом, устроив ножны у себя на коленях, принялась нежно поглаживать их кончиками пальцев. Хотя на ней все еще было простое альсонийское платье, оно смотрелось на глассердской химе, словно театральный костюм. В деревянной каюте ровным счетом ничто не давало намеков на то, что здесь обитает богатая леди, некогда поражавшая всех на званных обедах и в опере сдержанным изяществом своего образа. О нет, ничего этого нельзя было не то что вспомнить, а даже предположить, что все это когда-то было! По стенам в строгом порядке были развешены карты, кровать отгораживала ширма без узора, а лакированные поверхности ларей отражали прямую точеную фигуру воина, готового сражаться. — С тех самых времен, когда появилось достаточно денег, чтобы позволить себе это, — наконец отозвалась химе. Тон ее был немного задумчивым. — Воину некомфортно жить без своего меча. Некомфортно даже тогда, когда оружие просто лежит где-нибудь, заваленное кучей хлама, — и она резким, неуловимым движением профессионала извлекла меч из ножен, и в миг, короче десятой части секунды, оказалась на ногах. Стало очевидно, что, даже сделавшись успешной леди с собственным бизнесом, Наоми не отказывала себе в тренировках по крайней мере в последние полгода.       Стальной блеск играл в необыкновенных синих глазах принцессы — она стояла в позиции отражения атаки, и выражение ее резких черт сделалось немного злобным и мстительным. И от этого она становилась только прекраснее — сколько же грозного, подавляющего, звенящего величия отражалось во всех ее чертах, в резких линиях ее фигуры, легко и непринужденно изогнувшейся в необходимую стойку! Рука, сжимающая рукоять, была тверда и нисколько не дрожала, несмотря на то, что удерживать на весу тяжелый меч без привычки было довольно трудно. Наоми посмотрела на собеседника долгим и требовательным взглядом, ищущим ответа на какой-то вопрос. — Я назвала его Обоидэ*. А как назывался твой? — она тотчас же приподняла руку, как будто желая разом отмести все его возражения, вопросы и возможные глупые сцены. — Я не слепая, Ричард Баркер, я все прекрасно видела, — она намеренно перешла на глассердсский язык. — Ты поймал мой меч движением человека, которому хорошо знакомо искусство сражений. Ты мечник, и это уже наверняка. — Ты не совсем права, — повторно пожал плечами Баркер, ощутив некоторую неловкость. Он, подчиняясь ее желанию, тоже перешел на родной язык принцессы, который в действительности не так уж хорошо помнил. — Я поэт, ничего больше, хотя ты даже мои стишки в свое время назвала бездарными. Ну, положим, и меч когда-то в руках держал, но это ведь давно было… так давно, что можно сказать, что это будто бы даже и не со мной. Уж ты-то должна понять подобные вещи, химе-сама. — Интересно, как это давно, — проворчала Наоми, столь же молниеносно убрала Обоидэ обратно. Она вполне очевидно была недовольна и даже не имела намерения сколько-нибудь это скрыть. — Полагаю, что если бы ты все же соизволил нормально ответить хотя бы на один мой вопрос, то полученные цифры меня несколько дезориентировали бы, — последнюю фразу она произнесла практически себе под нос, как будто не волнуясь о том, услышит ее собеседник или нет.       Баркер услышал, разумеется. — Да о чем это ты? — вполне искренне засмеялся Ричард. Обратить все в шутку по крайней мере казалось хорошей идеей. Это практически всегда работало безотказно. — Я немного постарше, чем кажусь на первый или второй взгляд, конечно; это ты верно сообразила. Но, поверь, не столь разительно, чтобы ввергнуть тебя в состояние шока.

***

      Хана с трудом приоткрыла глаза. Не было никаких мыслей — в голове стоял только равномерный тяжёлый гул, а перед глазами расплывались багровые круги. Лёгкие казались туго забитыми пылью и дымом, поэтому девочка закашлялась, почти тут же обнаружив, что ее грудь что-то сильно сдавливает, мешая дышать. Когда она сумела проморгаться и хоть немного сориентироваться в положении своего тела, Ямитсэки поняла, что придавливает ее, закрывая собой, мать. — Мам, мам… — с трудом захрипела она, кое-как освободив прижатую к полу руку. Хана принялась осторожно пихать женщину, чтобы привести ее в себя.       Чизуру подняла голову и тоже закашлялась: было очень жарко, душно и пыльно. — Вы обе целы? — раздался хриплый голос лорда Юдзуки, лишь услышав который Хана испытала огромное облегчение. — Вставайте, только осторожно.       Протерев слезящиеся от дыма глаза, девочка сумела разобрать, что Кай все это время закрывал их обеих — его руки удерживали печать, формирующую простенький магический щит. С его уровнем, это наверняка был максимум того, что он мог сделать. Однако именно этот щит и оказался тем самым, что почти наверняка спасло им жизни — совсем рядом валялась потрескивающая тяжелая балка, которая должна была, увлекая за собой кучу обломков, свалиться именно на них. Хана в ужасе отвела глаза, практически моментально заставив себя отгородиться от мыслей о смерти, которая была так издевательски близко. Сознание захлопнулось с полной готовностью — истерика могла стоить им жизни.       Помогая друг другу и кашляя, обе Ямитсэки кое-как поднялись на ноги. Лорд Юдзуки продолжал удерживать защитное заклятие — его костыли давно были потеряны, и непонятно, каким чудом он вообще удерживался на ногах. Сообразив это, Хана бросилась к нему и подставила плечо — и Кай даже не стал возражать, понимая, что иначе ему придется разве что ползти. Чизуру поспешно оторвала от своего кимоно еще несколько кусков и с поразительной быстротой закрыла им обоим лица и помогла дочери вести лорда, все еще удерживающего защитную печать. Они втроем поковыляли вперед, к уже видимому окну — стекла давно выбило.       Все вокруг казалось адом — все было нетвердо, все грозило обрушиться в любую мгновение, все угрожало смертью. Ежесекундно. Оранжевые языки пламени то тут, то там расцветали на кучах обломков — и разрастались, распространяя жар, с ужасающей быстротой. Сквозь алчное потрескивание огня, сквозь исходящий от него вой, напоминающий то ли рев зверя, то ли вопли агонии, сквозь грохот где-то еще разносились человеческие голоса… или это только бред, страшная иллюзия? Отголоски звона в ушах? Хана уже была почти не способна думать — она не думала, она только волочила ноги, в этот миг почему-то просто неимоверно тяжелые, слышала над собой надрывное тяжелое дыхание, и ощущала лишь безотчетный животный страх. Страх настолько сильный и всеобъемлющий, что в какой-то момент он стал переходить в иступленное равнодушие — сознание просто растворялось, как растворялось и время.       Чизуру поспешно сложила какие-то медицинские печати, наверное, с целью защитить их легкие и глаза от едкого дыма, но помогло это не слишком сильно. Инстинктивные слезы, выступающие на глазах от нестерпимого жара, мешались с соленым потом — приходилось часто моргать и вытирать их. Можно было заблудиться даже на этом коротком расстоянии в пару десятков шагов. Однако каким-то невероятным чудом им удалось миновать этот невыносимый путь — и внезапный выход оказался какой-то оглушительной неожиданностью. Хана уже смирилась с тем, что этим мучительным шагам не будет конца.       Они отошли чуть дальше. Вокруг пылающей оперы царил страшный хаос — вокруг толпились, изредка предпринимая какие-то действия, люди из дворцовой стражи и помогающие им местные жители. Они по возможности не давали огню перекинуться на другие постройки, но тушить пожар не собирались — подходить близко к разваливающемуся пылающему зданию никто не решался, потому что там все еще шло магическое сражение. В суматохе никто не узнал в троих перепачканных в копоти и золе людях лорда Юдзуки и леди Ямитсэки — и даже помогать им не стали, поскольку они вполне были способны передвигаться сами. — Надо отсюда убираться и как можно скорее, — наконец сказал лорд, бросив короткий тревожный взгляд в сторону, где осталось пылающее здание. Он перестал опираться на женщин и, примерившись, довольно бесцеремонно отломил прут от брошенного навеса какого-то торговца. — Я останавливался недалеко отсюда, — он осекся и довольно вежливо, без требовательности уточнил. — Вы в состоянии ехать верхом?       Девочка все ещё была в шоке от всего произошедшего — ее вполне буквально трясло и лихорадило, она жалась к нежно обнимающей матери и в ужасе отгоняла от себя невыносимые впечатления. У неё подгибались ноги — очень хотелось бы, чтобы все это оказалось страшным сном, чтобы она наконец проснулась и новый день унёс прочь все эти воспоминания… в ее голове с трудом размещалась необходимость продолжать двигаться — она жмурилась и плакала, дыша с надрывным нездоровым хрипом. — Почему мы должны срочно куда-то ехать, господин? — тревожно спросила Чизуру, поспешно принявшись что-то колдовать над дочерью. — В конце концов мы устали и очень напуганы. Хана нужно отдохнуть и прийти в себя.       И в это самое мгновение раздался страшный грохот — а потом на иных накатились две огромные, сравнимые по мощности разве что с цунами, волны магической отдачи. Они взвивались так высоко, что, казалось бы, задевали само небо, оставляя поочередно темные и светлые росчерки на облачном куполе. Хана зажмурилась — ей показалось, что она ослепла, что ее буквально выжгло дотла. Все снова горело — все, все от одного края горизонта и до другого, полыхало изначальной тьмой и изначальным светом, мешая дышать. Силы стремились перекрыть одна другую — и их страшного столкновения не выдерживало ничто живое. Это походило на то, что между собой с силой столкнулись, порождая чудовищные искры, меч адских бездн и меч светлых божеств; на то, что земные недры с невыносимым грохотом врезались в небесный свод; и то, и то раскололось — и все, все смело, как невесомый прах…       Где-то очень далеко, в другой реальности, где что-то еще продолжало существовать, раздался страшный грохот — великолепное здание оперы, уже целиком охваченное пламенем совершенно буквально, окончательно обвалилось, поднимая огромные тучи золы, горящих опилок и каменной пыли. Расплавившееся разбитое стекло дождем полилось над продолжающим алчно пожирать остатки здания пожаром.       Кай с силой рванул наполовину бессознательную девочку. Он что-то сказал, но Ямитсэки его совершенно не поняла. По ее телу, по ее сознанию ежесекундно пробегались трескучие искры остаточной магии. Прямо сейчас Хана была неспособна соображать — она абсолютно не запомнила того, каким образом они выбрались за город и выбрались ли вообще. Жуткие картины стояли перед ее глазами так ярко, что вытеснили даже ощущения течения времени. Стиралось даже, не оставляя после себя совсем ничего, ощущение реальности. Она ничего не воспринимала и чувствовала себя безвольной легкой щепочкой, подхваченной сильным течением истории.       Движение вперед было неизбежным приговором, который не мог подлежать обжалованию.

***

      Митсури не сразу понял, что именно было не так. Просто какое-то навязчивое покалывание, недвусмысленно свидетельствующее о нарушении привычного положения вещей. Перед мысленным взором расстилалась пустота — так обычно бывало, когда Цубаки подавляла человеческую личность слишком сильно. Он ничего не видел и не мог воскресить никаких воспоминаний, но это в общем-то случалось далеко не в первый раз. Ямитсэки никак не мог сообразить, что же именно его дезориентирует, что именно в происходящем не как всегда.       А потом в нем оглушительно вспыхнуло простое понимание — ему было больно. Вполне очевидно, оглушительно, ярко и по-человечески физически больно. Это совсем не то, что может случиться с кое-как сохраняющейся в глубинах сознания ментальной оболочкой. Он, не смея верить, попробовал пошевелить правой рукой — и почти тут же закашлялся, почувствовав, что легкие щедро набила каменная пыль. Однако тело повиновалось ему! Повиновалось!       Митсури, пока не смея поверить в полной мере, осторожно открыл глаза — те немедленно отозвались сухим колким зудом. Пыль забралась под веки и теперь невыносимо щипала, мешая видеть. Однако те невнятные очертания, что предстали взгляду, слишком очевидно не являлись порождением его собственного сознания. Он смотрел на то, что окружало физическое тело. Ну то есть пытался посмотреть, разумеется… в любом случае глаза были его собственными!       «Бред? — неуверенно предположил маг, почувствовав сильнейшую внутреннюю дрожь. Дрожь, которой нельзя допускать. Слишком большая доза внезапной надежды — страшный яд, с которым его измученный рассудок, балансирующий на грани здравомыслия, мог не справиться. — Слишком яркая иллюзия?.. Нет, совсем не похоже… Что случилось? Цубаки так бушевала, что я совсем перестал что-либо понимать в происходящем…».       Иной поспешно — несколько излишне поспешно — втянул в себя воздух, наслаждаясь этой возможностью, сейчас, впрочем, причиняющей некоторую боль. Да неважно, неважно!.. Как давно он не мог дышать! Он, торопясь, предпринял новую попытку пошевелиться, отпихивая от себя неимоверно тяжелые обломки. К счастью, он был на открытом пространстве, и ему не грозило задохнуться под завалами. И в глубинах разума все еще было поразительно тихо. Митсури крепко зажмурился, вплоть до глухой пульсации, — ничего не поменялось. Он все еще был здесь, и минуту внезапной оглушительной радости не омрачило даже намека на присутствие темной сущности.       Он повел себе, как заключенный, выпущенный на волю после невыносимо долгого заключения: он зашарил трясущимися непослушными пальцами по всему, до чего только мог дотянуться, наслаждался даже вязкой болью, возникающей при этих движениях, посмотрел на с трудом различимое сквозь завесу слез небо, постарался дышать так глубоко и так часто, как это только было возможно. Голова быстро закружилась, но это ничего, это совершенно не важно!.. С губ против его воли сорвался какой-то глухой долгий стон, похожий то ли на рык, то ли на рыдание. Он почти с ненавистью коснулся своего лица, нащупав те следы, что еще не смогла исцелить Цубаки, — маски не было, но лицо, несомненно, принадлежало ему. — Это мое, мое! — что-то совершенно по-детски обиженное надрывно прозвучало в его хриплом голосе. — Это мое! Мое, понимаешь?! Это мое! По какому праву у меня забрали даже… даже себя…       Он до дрожи очевидно почувствовал приближение истерики, но она была столь сильна, что ему не сразу удалось с собой справиться. Ему было страшно, что внезапное чудо закончится, и больно от своей же надежды, что кошмар не вернется, что он здесь навсегда, и хорошо, хорошо… И невыносимо тоже. Он не чувствовал демона в себе, но ведь это же не могло быть реальностью! Митсури, не обращая никакого внимания на боль от кровоточащей раны, обхватил себя руками, как будто бесплодно пытаясь зацепиться покрепче и удержаться в собственном теле. Его трясло, как в лихорадке, и хотелось куда-нибудь спрятаться, как будто это могло бы помочь. Дыхание пряной горечью оседало в продолжающих надрываться короткими приступами кашля легких. Это дурное состояние продолжалось несколько минут — потом мысли все же начали становиться чуть более упорядоченными и адекватными.       Сумев наконец взять себя в руки и сесть относительно свободно, Ямитсэки непонимающе осмотрелся, смаргивая продолжающие выступать на глазах слезы, — весь обзор перекрывали руины. Видимо, это — то, что осталось от здания оперы, где, вероятно, произошло крайне серьезное магическое сражение. Однако. Пока понятно только то, что Цубаки очень сильно досталось. Вполне приятное предположение подтвердила рана, обнаруживавшаяся на плече, — ее, вроде бы, оставила Карин в самой первой атаке. Маг отлично знал, что одного из Семи Великих Демонов в принципе невозможно уничтожить, однако мимолетно пожелал, чтобы эта тварь все же сдохла в самых страшных мучениях.       Вдруг рядом — ну то есть относительно рядом — раздался тихий кашель. Ямитсэки, не без труда повернув гудящую голову, посмотрел туда, откуда доносился звук, и, прищурившись, разглядел маленькую фигурку человека, скорее даже ребенка, устроившегося на обломках массивной колонны. Незнакомец был весь перепачкан в саже, пыли и золе и дышал с тяжелым хриплым надрывом, даже не пытаясь начать отряхиваться. Митсури даже в таком состоянии ощутил светлую энергию, растекающуюся по пространству от маленькой фигурки. Почувствовав на себе взгляд, светлый иной повернулся к Ямитсэки и посмотрел на него со странным теплым дружелюбием. — Митсури-доно, — тихо, хрипловато от сбитого дыхания, заговорил он на не очень хорошем глассердском. Он неловко спрыгнул со своего места, поднялся, тяжело опираясь на посох, и подковылял ближе к юноше. Тон его был ласковым, виноватым и грустным. — Я чародей Нууру. Карлос обратился ко мне, чтобы я попробовал помочь вам. И мне очень жаль, что мое появление было столь поздним… Простите, что не помог вам раньше, — он вздохнул, взяв паузу. Скорее всего именно этот светлый и был главным противником демона, поэтому его усталый потрепанный вид не был чем-то удивительным. — В любом случае, вас не в чем упрекнуть, чтобы Цубаки в вашем теле ни делала. Вы заслуживаете похвалы уже потому, что все это время продолжали сопротивляться ее силе…       Митсури против своей воли сгорбился, как-то отстраненно осознав, до какой степени он отвык разговаривать с другими людьми. Когда-то очень давно, в другой жизни, он хорошо справлялся со всяческими вежливыми расшаркиваниями, но теперь ему было тяжело даже просто заговорить. Мысли разбегались — слова тоже. Было дико даже то, что он ведет беседу с кем-то, кто находится не в его собственной голове. Маг еще раз зажмурился, подавляя остатки нервной дрожи, и заставил себя сосредоточиться. Все разбегалось. Все было таким диким, как будто он и в самом деле вышел из запертой комнаты, где очень долго находился в полном одиночестве. — Не стоит, господин, — наконец выдавил из себя Ямитсэки, с трудом стирая соленую влагу с грязного лица. — Что здесь случилось? — Не самое удачное место для сражения, — смущенно пробормотал в ответ чародей, обведя виноватым взглядом руины. — Но она бы почувствовала мое приближение, если бы вокруг не было такого количества людей, охваченных сильными эмоциями. Никакая маскировка не помогла бы. Взаимодействие столь яркого света и столь глубокой тьмы достаточно разрушительно, как вы можете видеть. — А где… где Цубаки теперь?.. — собравшись с духом, крайне осторожно уточнил Митсури, крепче обхватывая себя руками. Он почувствовал, как ускоряется, с каждым мигом все сильнее и сильнее, его сердце. Смесь ужаса от перспективы нового заключения, облегчения и радости от шанса распоряжаться собой и злорадства от, возможно, мимолетной, но все же победы над своим врагом все еще бурлила в крови. — Она с вами, — грустно отозвался светлый. Было видно, что его самого невыразимо печалит подобное положение дел. — Я знаю, что вам тяжело услышать это сейчас. Мне правда очень жаль. Но когда она поняла, что оказалась в ловушке, она добровольно скрылась в глубине вашего человеческого сознания. Дыхание Творца было для нее слишком нестерпимым. Но не волнуйтесь, — поспешно добавил Нууру. — Едва ли она осмелится показаться, пока я здесь.