Тихая Мелодия — «Gift»

      Спустя какое-то время Карин все же полегчало — она непозволительно по всем правилам приличия вытянула ноги в экипаже и откинула голову назад, раздраженно выбрав (то есть выдрав) из волос последние шпильки. Руки леди Ямитсэки все ещё лежали на ее животе. Рядом с ней устроился этот запыхавшийся ребёнок, невесть откуда взявшийся сильный иной, который, в общем-то, и провёл их сквозь толпу к ожидающей карете после того, как им троим пришлось выпрыгнуть из окна. Он дышал очень тяжело — так, что все маленькое тело содрогалось от надрывных вдохов и быстрых жадных выдохов, — и постоянно дёргался с каким-то легко прослеживающимся дискомфортом       Леди Аоки сидела напротив чародейки и иногда бросала то на Карин, то на их спутника короткие изучающие взгляды, хотя было вполне заметно, что супруга главы клана сама чувствует себя не слишком хорошо — она была бледна, как полотно, а глаза у неё горели каким-то лихорадочным болезненным пламенем. Должно быть, у девушки был жар. — Куда мы направляемся, господин? — осторожно спросила Аоки у этого ребёнка. Несмотря на странное выражение внутренней судороги и тяжёлого недомогания, застывшего во взгляде, голос ее прозвучал сильно, вежливо и рассудительно. — Куда и зачем? Насколько я поняла, вы действовали вместе с господином Ямитсэки. Стало быть, вы что-то спланировали заранее. — Мы едем в Кадзуро, — выдержав паузу — не для выразительности, а единственно чтобы более-менее перевести дыхание, — довольно вежливо отозвался тот. — Прямо сейчас это единственное место, где вы будете в безопасности, если что-то пойдёт не так и Цубаки вернётся.       Карин повернула голову и довольно злобно уставилась на него. Точно понять смысл этого едкого взгляда было непросто, но довольным он совершенно определенно не был. Чародейку явно что-то очень сильно нервировало: она заерзала, однако ничего не спросила. Должно быть, она злилась от невозможности влиять на положение своего брата.       Признаки беспокойства, проявляемого светлым, лишь усилились. Он принялся лихорадочно теребить то свою одежду, то волосы, то предплечья, ему как будто бы что-то очень сильно мешало… как будто собственная плоть была ему мала и жала, словно подобранный не по размеру наряд. В конце концов он, видимо, окончательно потерял терпение, надрывно и достаточно зло выдохнув: — Все, надоело, не могу больше.       Он сел прямо и медленно сделал жест, как будто стаскивает с себя очень плотно сидящий плащ — и его облик в миг пошёл вязкой рябью, совершенно перестраиваясь. Выглядело это довольно омерзительно, поскольку подразумевало неестественные движения кожи на теле и изменение формы костей — благо, абсолютно беззвучное и очень быстрое. Буквально спустя мгновение рядом с Карин оказался ее брат-близнец: ровно в том виде, в каком его в последний раз видели в зале оперы. Выглядел он ужасно недовольным, так что выражение сестры отражалось на его лице с поразительной точностью.       Аоки не сдержала неосознанно пораженного выдоха и сильно стиснула пальцы, неподвижно уставившись на Ника. Надо полагать, что план, наличие которого она предположила, с самого начала был гораздо хитрее, чем девушка представляла. Значит, тот сильный светлый остался в опере для сражения с Шикагэ. А Ник принял его облик, чтобы демон не стал их преследовать и сосредоточился на сражении с законным наследником леди Мегуми. Это, пожалуй… достаточно умно и осторожно. Сильно отличается от предыдущего плана — вернее его полного отсутствия.       «Но в какой же момент они поменялись? — пронеслось в охваченном какой-то странной болезненной лихорадкой мозге леди Аоки. — Та сцена в карете… я уверена, что этот разговор состоялся с настоящим Ником. И во время оперы… те чувства были слишком настоящими… наверное, все произошло в момент той ослепительной вспышки». — Как же это дико неприятно! — тем временем прошипел Ямитсэки, очень неловко передернув плечами и отряхнув руки, словно в попытке прогнать остатки чужого облика. — Бесит. Как будто в женское кимоно втискиваться. — Ах ты сволочь! — вдруг змеей зашипела Карин, поворачиваясь к Нику. Вид у нее был такой, словно она готова то ли расплакаться, то ли собственноручно удушить брата, о котором так сильно волновалась пару мгновений назад. — Убью проклятого кретина!..       То, что последовало дальше, леди Аоки глубоко поразило. Она всегда знала, что близнецы достаточно несдержанны в поведении, и, как ей представлялось, уже наблюдала многочисленные подтверждения этому факту. Но, как оказалось, все виденное ранее действительности не давало девушке даже самого смутного представления об истинных масштабах их «несдержанности».       Зрелище того, как близнецы выясняют отношения друг с другом в неформальной обстановке, на самом деле оказалось знаменательным. Во всяком случае такого количества матерных выражений на всех трёх языках бывшей принцессе Юдзуки ещё никогда в жизни не доводилось слышать, тем более из уст всего двоих людей. Да ладно бы они еще спокойно сидели и ругались, так ведь они орали… то есть не просто «повышали голоса», они именно орали, на пределе своих вокальных возможностей, и при этом еще принимались периодически друг друга хватать или трясти и, кажется, только положение Карин и травмы Ника мешали им сцепиться в драке. Впрочем, в какой-то момент и так создалось впечатление, что эти двое вот-вот перевернут карету — силы у обоих было предостаточно. Аоки просто не знала, как на это реагировать.       В конце концов близнецы просто обнялись — бывшая принцесса не уловила, в какой момент они перешли на этот этап, — и Карин все-таки громко разрыдалась, крепко прижимая к себе смущенного виноватого брата. Беспомощное, сочащееся любовью и горечью: «Я так боялась за тебя!» — перемежалось со злым: «Почему, почему ты все делал за моей спиной, дебильский братец?!». Госпожа Ямитсэки почувствовала себя очень неловко от того, что видит эту интимную сцену. — Господин Ямитсэки, вы поменялись в момент той яркой вспышки? — чуть смущенно уточнила леди Аоки, когда близнецы наконец чуть успокоились и замолчали. — Давай, братец, выкладывай все, — слегка раздраженно потребовала Карин, поднимая голову от чужого плеча. — И я избавлю тебя от вопросов по поводу того, когда именно ты получил ценный опыт втискивания в женские кимоно. — Вы правы, — вид у Ника сделался слегка смущенный, когда он заговорил с бывшей принцессой Юдзуки. Однако робкое смущение, столь свойственное влюбленным, совсем не помешало ему бросить на сестру уничижительный едкий взгляд. — Демона этот свет должен был ослепить еще сильнее, чем человека или иного. Тогда Нууру-сан наложил на себя и на меня иллюзию. Теперь при самом лучшем стечении обстоятельств все будет закончено сегодня. При худшем, — он вздохнул, усаживаясь поудобнее. — Противостояние с Шикагэ продолжится, но по крайней мере вы двое, Хана-тян и Чизуру-сан будете не в его руках, а в относительной безопасности. — А что насчет нашего отца? — осторожно уточнила Карин, крайне внимательно слушавшая объяснения своего близнеца. — Все произошло так быстро, я не успела с ним ни о чем обмолвиться… Он в курсе хотя бы? — Он в курсе дела, но он останется с Шикагэ, чтобы воздействовать на ситуацию рядом с лордом, — коротко ответил Ник, нахмурившись и опустив глаза. — Это его собственное решение.       Госпожа Ямитсэки хотела спросить, а что же насчёт ее брата, лорда Кая, но закусила горячую губу, смутно припомнив его в ложе вместе с его невестой и ее матерью. Хана, конечно же, даже близко не подходила по статусу для брака с правящим главой династии, но Аоки знала, что их союз был личной инициативой Кая. Странно, очень странно, но если вспомнить, сколько девочка ухаживала за ним, когда он был в плохом состоянии… вероятно, Кай просто хотел забрать ее подальше от Шикагэ и защитить от его власти хоть сколько-нибудь. Значит… может ли быть, что Ник поставил его в известность? — Да, — подтвердил Ямитсэки после тихого вежливого вопроса Аоки. — Я предупредил вашего брата. Хана-тян и Чизуру-сан были от меня слишком далеко, поэтому пришлось доверить их лорду Каю. Они тоже должны направляться в Кадзуро сейчас.       «Ками-сама, надеюсь, что с ними все хорошо!» — мысленно пылко произнесла иная, глубоко вздохнув. Все же Кай все ещё передвигался на костылях, а там была такая страшная толкучка… но он же в конце концов наследник Юдзуки, потомок клана Йору. Он должен был справиться, иначе просто не может быть!       Чтобы отвлечься от болезненного беспокойства, Аоки принялась всматриваться в лицо наследника леди Мегуми, пытаясь понять, что именно она чувствует. До сих пор в ее голове словно клубился какой-то непрозрачный вязкий туман, сдавливающий все эмоции, лишающий воли. Сквозь него всякий раз приходилось продираться, словно сквозь густой терновый лес, оставляя на длинных ядовитых колючках кровь и куски кожи. Сейчас остатки тумана неприятным осадком все ещё гнездились в голове, вызывая ощущения, сходные с лихорадкой от тяжелой болезни, но когда она смотрела в искренние, такие поразительно честные глаза Ника, она словно видела яркий свет, на который могла идти. Кроме того, ее и в самом деле глубоко восхищала его самозабвенная преданность: она была так невероятно благодарна ему!..       Пока Аоки размышляла подобным образом, близнецы продолжили переругиваться между собой. — Чьей охренительной идеей было навязать сражение прямо в опере, а? — шипела Карин. — Твоей, да? — Цубаки почувствовала бы присутствие Нууру-сан и сбежала бы раньше времени, если бы вокруг не было много людей, охваченных сильными эмоциями! — злобно пытался оправдаться Ник. — Никто этого дурацкого пожара не предполагал. И вообще, блять, я как будто знаю, какого хрена все сидели на жопе ровно до самого последнего момента! — О, отлично, братец! Ты хоть представляешь, сколько людей могло погибнуть там? Вероятно, что нет. Как это в твоём духе! — Ты, блять, так говоришь, как будто это не ты накинулась на лорда Шикагэ с кинжалом. — А это было совершенно другое, идиот! — Да сама ты идиотка, Карин! И чем, чем же это, черт возьми, другое, позволь-ка спросить? Это не магическое сражение? — Ты!.. — буквально заскрипела зубами леди Ямитсэки, готовясь, очевидно, выдать что-нибудь совершенно уничижительное.       Но новый виток выяснения отношения был прерван леди Аоки, которая вдруг приподняла руку и перебила Карин на половине высказывания. — Очень странный запах доносится снаружи, вам так не кажется? — заметила она, неуютно поёжившись. Как и все потомки Йору, Аоки обладала обонянием, которое было чувствительнее обычного человеческого. — И ощущение довольно странное. Мне кажется, что нас кто-то преследует.       Это мигом заставило близнецов умолкнуть и тревожно переглянуться. Карин стала поспешно складывать какие-то печати, а Ник, неловко приподнявшись, выглянул из окна. После этого все замолчали, сосредоточившись на магическом сканировании пространства. По пространству невидимыми холодными ручейками потекла тёмная магия. — Так и есть, — наконец пробормотал Ник. — Чёрные Гончие пущены по нашему следу. Просто не понимаю, когда Шикагэ успел!..       Карин дёрнулась и положила обе руки на свой живот. На мгновение рот у девушки странно исказился, как у животного, показывающего клыки в инстинктивной попытке защиты. Впрочем, никто из Ямитсэки не продемонстрировал намеки на настоящий страх, а леди Аоки лишь косвенно представляла суть упомянутого заклятия. — Какая омерзительная хрень, — прошипела чародейка. — Придётся что-нибудь очень быстро придумать. Не знаю, как насчёт нас двоих, но братца уж точно разорвут на куски, если настигнут. — Что будем делать? — тихонько утончила леди Аоки.

***

      Митсури, закрывая порванным рукавом лицо, медленно поковылял в сторону звучания человеческих голосов. Светлый чародей, опираясь на свой посох, тихо постукивающий о камни и обломки стекла, без слов последовал за иным. Они не обсудили того, что именно будут делать дальше, но прямо сейчас Ямитсэки, признаться честно, любые обсуждения дались бы тяжело. Он хорошо чувствовал, что отступившая было истерика готова вернуться; ему просто невероятно хотелось пить; рана колюче жгла. Сухой кашель неприятно скрёб горло, жутко мешая говорить, а жалкие остатки его прежнего здравомыслия отчаянно раскачивались на тонком канате — прямо над бездной страхов, гнева и беспомощности.       Ноги слушались плохо, все болело, а самому распоряжаться собственным телом, без судорожного сопротивления сторонней сущности, было ужасно странно. Все казалось бредом, и мысли ежесекундно туманило паранойей. Он каждое мгновение боялся обнаружить себя беспомощной тенью, вновь заключённой на самые задворки сознания, и каждый сделанный вздох ощущался как последний шанс почувствовать дыхание.       Несмотря на то, что Митсури был весь с головы до ног перепачкан в пыли, в нем каким-то образом — вероятно, по черному цвету лохмотьев, в которые превратилась одежда — узнали лорда. Правда, Шикагэ успел заработать такую репутацию, что никто не осмелился подойти к нему и предложить довольно очевидно необходимую помощь — люди лишь замолкали и тревожно расступались, глядя со смесью раболепного страха и внутренней злости.       «Хотя, — мимолётно пронеслось в гудящей голове Ямитсэки. — Учитывая прекрасные меры Цубаки… удивительно ещё, что меня просто не попытались добить камнями».       Наконец появился кто-то из дворцовых служителей — он-то и решился наконец обратиться к лорду. Митсури едва не передернуло от произнесённого в его сторону: «Шикагэ-сама!» — и он чуть не шарахнулся в сторону, сдержавшись лишь определенным внутренним усилием. Ему немедленно захотелось настоять на своей личности — с губ почти сорвались слова лихорадочного отрицания, но перспектива испачкать собственное имя омерзительными поступками Цубаки заставила его удержать инстинктивные эмоции за крепко сжатыми зубами. Да и… да и что сейчас может сделать Митсури Ямитсэки, много лет как мёртвый преступник… — Что вы намерены делать, Митсури-доно? — нетребовательным шепотом спросил у него Нууру, остающийся рядом. На него поглядывали, но, видимо, никто просто не понимал, откуда здесь взялся этот потрепанный светловолосый ребенок, столь спокойно находящийся рядом с лордом. Задавать вопросы, естественно, никто не решился.       Что делать? Да если бы Митсури сам хоть что-нибудь внятно представлял! Ему все ещё было плохо — окружающий мир упорно не желал ложиться на его больное восприятие. Едва его путающиеся мысли начинали выстраиваться в более-менее стройный ряд, как в сердце моментально вспыхивало: «А вдруг все — бред?.. галлюцинация?.. жестокая насмешка Цубаки?..» — и все вновь рассыпалось под лавиной опасений и нервозности. — Выпить, — кое-как собравшись, наконец честно ответил Ямитсэки. — Боюсь, что мне нужно… хотя бы немного времени, чтобы справиться с мыслями и прийти в себя. Вы побудете рядом?       Чародей в ответ беззлобно кивнул, слегка закусив губу. — И в самом деле нужно, — просто отозвался он. — Не переживайте, пожалуйста, это нормально. Я понимаю, что сейчас вам плохо и тяжело. Позаботьтесь о своем состоянии.       Оказавшись во дворце, Ямитсэки, кое-как ориентируясь по обрывкам воспоминаний, самостоятельно нашёл покои, отданные в распоряжение действующего правителя. Мало кто решался попытаться что-нибудь спросить, в основном встречающиеся по пути люди только распахивали глаза и испуганно таращились. Если кто-нибудь и находил в себе смелости открыть рот, то маг или банальным образом игнорировал чужие высказывания, или бросал пару коротких слов, смысл которых сводился к: «Не смейте меня трогать». Кажется, такое поведение было вполне в духе Шикагэ. Светлый чародей, немного прихрамывая и опираясь на постукивающий посох, следовал за иным, едва успевая за торопливыми шагами Ямитсэки. — Принесите мне водки, — только и бросил Митсури испуганной служанке, прежде чем захлопнуть створку двери и с облегчением сползти на пол.       Мир качался. Ямитсэки, прижавшись макушкой к стене, безучастно посмотрел на свои грязные, перепачканные пылью и ноющие от окровавленных царапин, ладони — линии упорно расплывались, глаза все ещё заволакивала соленая пелена слез, но это без всяких сомнений были ладони взрослого мужчины, уже даже не юноши.       «Чьи это руки? — с какой-то надрывной паникой зазвучало в голове. — Это в самом деле мои руки? Мои?.. Почему же они такие чужие? Мне кажется, что мои руки были совсем другие… Они ощущались иначе!.. Или мне только кажется? Я… я просто не помню? Я помню неправильно? — невесть чем вызванная дрожь усилилась. — Что вообще это значит — я? Кто это — «я»? Боги, пожалуйста, мне так страшно… Я вижу бездну прямо рядом с собой… Малейшее внутреннее колебание — и я упаду, и больше никогда не смогу вынырнуть…». — Где моя кошка? — с нарастающей истерикой невесть у кого спросил Митсури, совершенно не узнавая собственный голос. Голос, хриплый, резковатый и гораздо ниже того, что он помнил у самого себя, тоже был как будто совершенно чужим. Все было чужим, как в каком-то дурном мираже. — Где она?       Видимо, эта внезапная странная фраза озадачила устроившегося рядом чародея. Он повернулся к магу с некоторым недоумением, но, впрочем, почти тут же выражение его глаз наполнилось пронзительным бессильным сочувствием и виной. Наверняка Нууру понял, что Ямитсэки сейчас не совсем в себе. — Митсури-доно, — мягким успокаивающим тоном попытался заговорить он. — Моя кошка, — повторил Митсури, едва ли слыша собеседника. Его почему-то привело в ещё больший ужас то, что он не находил ответа на этот вопрос. — Полночь. Где она? У неё была сломана задняя лапка, когда она была котёнком. Я вылечил ее, и мы подружились. Химе-сама ревновала, когда я брал Полночь на руки… То есть… Наоми… Наоми, конечно же, она просила называть ее только по имени. Наоми ревновала, — его голос сорвался. — Сколько лет прошло?.. Сколько живут кошки? Кого теперь Наоми ревнует?..       Нууру собрался было ответить — в его выражении был целый океан горечи, — но именно в этот самый момент дверь робко постучали — служанка принесла потребованную главой клана рисовую водку. Светлый чародей поспешно забрал сосуд и быстро захлопнул створки, чтобы девушка случайно не увидела лица своего лорда. Тревожно покосившись на замолчавшего и, видимо, вновь нырнувшего в бездны своей измученной души Ямитсэки, светлый чародей сам налил горький напиток и протянул его магу. — Выпейте, пожалуйста, — тихо попросил он, аккуратно передавая в подрагивающие грязные и окровавленные руки маленькую чашечку. — Вам станет немного легче, голова прояснится.       Митсури выпил залпом, даже не поморщившись, — внутри все тотчас же обожгло горьким теплом. Собственное тело в миг ощутилось гораздо явственнее, а в груди раненой, но без сомнений живой птицей отчаянно встрепенулось сердце, которое еще было способно на что-то надеяться. Кровавый тёмный туман стал понемногу рассеиваться, успокаивая бушевавшую внутри бурю. Нууру, дав несколько мгновений, чтобы передохнуть, налил ему ещё — и Ямитмэки снова опрокинул в себя все разом. После этого он прикрыл глаза, пару десятков мгновений просидев неподвижно.       Чародей тихо и незаметно смотрел на бледное лицо Ямитсэки, в котором столь поразительно мало осталось от неземной прелести, когда-то служившей источником вдохновения для Карлоса Астела. Нет, теперь это лицо выглядело откровенно отталкивающе, изломано, и в нем не осталось прежней гармонии форм: многие кости сместились и деформировались из-за травм, а гладкую кожу избороздили шрамы. И самым жутким в этом приобретённом уродстве было, пожалуй, то, что в нем все же виделись осколки невероятной красоты — и перед внутренним взором неосознанно вспыхивали мысли о том, что должно было послужить причиной всех этих изменений. Мрачные картины тотчас же поднимались со дна сознания, щедро воскрешая чужую боль, и поэтому долго вглядываться в Митсури было сложно. — Мне так жаль, что вам пришлось пережить столько кошмарного, — на плохом глассердском, но явно совершенно искренне выдал светлый иной, опустив плечи. Каждое несчастье в этом мире приносило ему страдание, ведь выходило так, что каждое несчастье на его совести. Он хотел бы сколдовать хоть что-то успокаивающее и целебное, но сейчас не смог бы сделать этого при всем своём желании — поединок с демоном выпил всю энергию до капли.       Ямитсэки просто покачал головой, на пару мгновений сильно зажмурившись и глубоко вздохнув. — Итак, что же делать? — уже спокойнее пробормотал Митсури, медленно открывая все ещё слегка мутноватые, влажно блестящие, но уже не лишенные связи с реальностью глаза.       Он довольно неловко переполз к рабочему столу лорда, где, по смутным обрывкам его воспоминаний, Шикагэ хранил все важные документы. Митсури торопливо нашёл бумагу и тушь и разложил их перед собой. Кисть плохо слушалась, пальцы были как деревянные, и ему потребовалось ещё пару мгновений, чтобы собраться и начать выводить иероглифы более-менее аккуратно. — Я пишу отречение от титулов лорда и главы клана, — объяснил Митсури, почувствовав на себе вопросительный взгляд. Голос его все ещё был хрипловатым и чуть надломленным. — Мне кажется, сейчас это самое важное. Конечно, если… если Цубаки вернётся и захочет быть у власти, то даже самые важные бумаги не послужат для неё настоящим препятствием, — и это было совершенно верно. Шикагэ практически все свои титулы получил исключительно по праву сильного. Обладая могуществом высшего демона, любую законную подоплёку легко обойти или подстроить про себя. Видимо, и сам Митсури это отлично осознавал, поэтому и замолчал на несколько тяжёлых мгновений. — Но тем не менее это будет хоть каким-то оружием против неё, — негромко закончил он, быстро облизнув губы.       Без всяких сомнений, для того, кто только что вернулся в своё тело после практически четырехлетнего отсутствия, этот иной держался довольно неплохо. — В пользу кого мне писать?.. — пробормотал Ямитсэки, ненадолго прервавшись. — Кузена?.. Но он в довольно тяжелом состоянии. И если он умрет, то в документе будет ещё меньше пользы…       Интересно, слышала ли их прямо сейчас сама Цубаки. — Пишите в пользу Ника, — поспешно посоветовал Нууру. — Ему уже гораздо лучше, чем было. И он сейчас именно тот, кто больше всего нуждается в законном обосновании противостояния с Шикагэ. — Я укажу, что в случае его смерти следующим претендентом будет Карин, — крайне неприязненно поморщившись, бросил Митсури. Рука у него снова задрожала, и было видно, что он очень недоволен обеими кандидатурами. — Она мне очень не нравится, но у неё, как и у Ника, чародейская кровь. Карин будет легче сопротивляться Цубаки, если демон попытается сменить носителя. Кроме того, ее не тронут по крайней мере до тех пор, пока она вынашивает моего первенца…