Тихая Мелодия — «Gift»

— Говорила мне достопочтенная матушка, чтобы я держался подальше от всяческой шпионской ереси, — бормотал себе под нос Ю, осторожно щупая ногой очередной камень, прежде чем перенести на него вес своего тела. — Вот почему бы мне было не послушать совета этой мудрейшей женщины? С-сидел бы сейчас на шелковых подушках спокойненько и сладости ел… А что я вместе этого делаю, а? Можно ли вообще было подумать?..       Пронзительный ветер относил прочь его тихие слова. Прямо сейчас он был занят тем, что перебирался из одного коридора замка в другой через окно — благо, он заранее продумал свой отход и даже пару раз тренировался ходить по карнизу. А почему вдруг потребовалось ретироваться через окно вместо того, чтобы как все нормальные люди пройти ногами по полу? Ну, вообще потому что охрана. И не только обычная, представленная двумя стражами со здоровенными алебардами, но и магическая тоже — а сильная печать, скрепляющая договор двух родов, в его кармане своей энергией светила, как чертов маяк в ночной темноте. Конечно, как умел, он ее прикрыл, но сигнальная защита на выходе из крыла, принадлежащего правящему лорду, все равно сработала бы. Поймите правильно, при всей нежной привязанности таю к физической боли вариться в кипящем масле ему не казалось вдохновляющим — это было как-то слишком, даже по его меркам.       Раздался жуткий грохот — ошеломлённый Ю мог наблюдать, как обрушилось здание городской оперы. Сие печальное зрелище ещё больше укрепило в его сознании уверенность в выдающейся мудрости достопочтенной матушки. Не очень-то полезно для душевного здоровья осознавать, что прямо сейчас делаешь нечто, что может сильно не понравиться силам, способным спровоцировать такое. То есть если и многотонное шикарное здание, выстроенное в великолепнейшем смешении глассердского и аллорийского стиля, снесли, то и хрупкую тощую шею уж подавно снесут без малейших затруднений. Совсем грустно.       Таю продолжил движение.       Перебравшись через подоконник в одни из пустующих покоев, Ю надрывно выдохнул, поздравляя самого себя за завершение по крайней мере первой части плана. Теперь оставалось выбраться из замка. Для этого он подождал несколько минут, ожидая, пока бег крови придет в норму, а сердцебиение хотя бы немного успокоится. Когда улучшение наступило, он поспешно поправил одежду, уронил глаза в пол, надевая на себя маску совершенно не приметного слуги-невидимки и поторопился выйти в коридор. Благо, вокруг царил страшный переполох.       И зачем он в это ввязался?.. Отличный вопрос. Задавая его себе раз за разом, он был вынужден признаться, что деньги здесь абсолютно не причем. Он не был стеснен в средствах и, даже более того, мог позволить себе практически что угодно, потому что самые что ни на есть обеспеченные клиенты высоко ценили его непосредственные манеры, остроумные шутки и его симпатичную мордашку. Насильно Ю никто не заставлял влезать в политические дела.       «Но тем не менее, — почти весело подумал он про себя, держась поближе к стене, чтобы в случае необходимости быстро отступить в тень. — Тем не менее, вот он я! Стащил важный документ у самого жуткого и жестокого правящего лорда последнего столетия. И зачем? Что это мне даст?.. В самом деле, как же это забавно!».       Вообще-то Ю очень хорошо понимал причины своих действий. Он вообще много чего понимал, за то его и ценили. И… преданность господам Ямитсэки? Без сомнений, он питал к ним сильнейшую привязанность весьма странного характера. Должно быть, именно так собаки привязываются к хозяевам. Он всегда переживал за них и их благополучие, совсем не от того, что они его финансировали. Как ни крути, узы, связывающие данна* и таю, не сводились к горстям золотых монет, передаваемых из рук в руки, — потому что таю на то и были проститутками высшего класса, что отдавали не только тело, но и позволяли клиенту распахнуть свое сердце, терпеливо выслушивая, поддерживая, развлекая и рассеивая печали. Это невозможно сделать, сокрыв собственное сердце в глубине существа и не допустив туда никого. Тогда и появлялись особенные узы… единственная форма любви, на которую такие, как Ю, имели право.       Какая-то девушка-служанка, выскочившая из-за поворота, как демон из преисподней, зацепила его локтем и запнулась. Ю поймал её. — Прости, братец, — не остановившись, едва задев взглядом его лицо, бросила она. — Дело срочное. — Осторожнее, сестричка, — смешливо бросил он ей вслед, гадая, не оставило ли это случайное прикосновение энергетический след на ауре девчонки. Если оставило, то худо ей придется, когда подписанного документа хватятся. Нужно было позволить ей упасть.       Так вот, любовь. По крайней мере нечто, похожее на неё. И в этом ли дело? Без всяких сомнений, как бы он ни шутил, издеваясь над своими и господ Ямитсэки странными пристрастиями, в момент опасности он мог бы отдать жизнь за любого из них и сделать это без малейших сожалений. Особенно это касалось леди Карин. Он слишком хорошо помнил те длинные ночи, когда Ник еще был в коме, госпожа Мегуми пропала без вести и главой клана стала Карин, — она хорошо справлялась, но когда двери закрывались и Ю угодливо разливал саке… он слишком хорошо помнил её лихорадочный пылающий взгляд, скользящий по пространству, будто в поисках ответов на возникающие жуткие вопросы, а потом вдруг находящий его глаза. Они никогда не делили ложе так, как делали другие таю и данна, — леди Карин не касалась мужчин в подобном плане, но все же в этом пересечении взглядов было нечто куда большее, чем в рассеченной от ударов коже и мимолетном удовольствии.       «Что, что теперь? — безотчетно спрашивала леди Карин, принимая пиалу из его рук. — Мой брат, моя мамочка… Ничего нет… вся надежда исчезает из моей жизни».       «Даже после самой долгой и темной ночи однажды наступит рассвет, Карин-сама, — говорил он. Подбирать красивые строки из благозвучных стихотворений было одним из основных умений, по которым оценивалась способностью таю вести беседу. — Самое главное всегда помнить об этом и не терять присутствия духа. Я всегда в вас верю». — В город? — мимолетно спросили его на выходе из замка. — В город, срочно, по поручению придворной дамы, — не моргнув глазом, подтвердил он, намеренно приглушив и проглотив половину звуков из имени несуществующей дамы. — Беда стряслась, — продолжил страж, в большей мере для самого себя. — Страшное что-то… сражение там было, жуткое. Так оно обычно и бывает, когда иные сражаются насмерть.       Ю неопределенно дернул головой, невнятно усмехнувшись, и быстро зашагал прочь, заставляя себя нормально дышать. Он понятия не имел, какой план был у Ника — естественно, кто его посветит в такие вещи! — но не сомневался, что дело именно в нем. Но противостоять Шикагэ так… так, чтобы разнести огромное здание к чертовой матери, на это сил господина Ямитсэки объективно не хватило бы. Их не хватило для сражения с лордом даже тогда, когда Ник был более-менее здоров, и их уж тем более не хватило бы после всего произошедшего. Какие-то другие игроки были введены в эту страшную партию. И неизвестно, в чью пользу всё обернулось. И была ли там леди Карин, когда все произошло?.. В порядке ли… в порядке ли они оба?       «Э, нет, братец Ю, — поспешно одернул он самого себя. — Вот так не пойдет. Давай-ка пока озаботимся тем, чтобы в порядке были мы. Начнешь волноваться — тут же пропадешь. И не будет никакой пользы ни Карин и Нику, ни твоему красивому заду и всему, что к нему прилагается. Голова твоя сейчас должна быть холодной и думать спокойно. Ты ведь еще ни черта не в безопасности, братец Ю».       Он ускорил шаг, не разрешая себе вертеть головой из стороны в сторону и тем самым привлекать ненужное внимание. Самое тяжелое уже позади, но нужно поторопиться. Он, срезая углы и иногда совершенно бесцеремонно перелезая через высокие заборы, направился к той гостинице, где заблаговременно оставил в конюшне на привязи свою единственную лошадь. Он родился и вырос в столице земель Ямитсэки и кроме того был одним из тех редчайших экземпляров, что начинали свою карьеру в борделях весьма среднего класса. Он знал этот город, где ему так часто приходилось возвращаться затемно с вечеринок и личных встреч, как свои пять пальцев. Ему не потребовалось и пятнадцати минут, чтобы оказаться на месте. — Ну что, — смешливо обратился он к лошади, поспешно запрягая её. — Мы с тобой уезжаем! И нас не на какую-нибудь там частную вечеринку пригласили. На сей раз мы во что-то глобальное влезли. А знаешь почему? — впрочем, если она и знала, ей совершенно точно было совершенно безразлично.       Ю фыркнул, запрыгивая в седло.       И все-таки не в любви здесь дело. Не в тех особенных узах, что связывают его с данна, пусть даже они и являют собой единственное, что в его жизни ценно по-настоящему. Дело в том, что все в нем… все всегда было до ужаса пустым. Он вечно был как декоративная пташка — всем приятно слушать, как она заливается, всем приятно любоваться на окрас её перьев, у всех она вызывает мимолетную улыбку. И в этом единственная её ценность, единственный смысл её существования: декоративная деталька. Ю ни в жизни не имел что-нибудь против птичек, но вот только очень уж никчемно для человека сравняться с ней и в образе жизни, и в предназначении, и в масштабах значения. Никчемно даже для кого-то, вроде него. Всех веселить, всем доставлять удовольствие, получать оплату за час… не иметь ни мечтаний о будущем, ни печали о прошлом, ни стремления к большему.       Он, если вдруг выживет, вот уж точно потеряет все, что у него было. И мягкие подушки, и вкусные сладости, и круг клиентов, и большую часть своих сбережений, по требованию профессии вложенных в основном в наряды, и репутацию, что для таю абсолютно губительно. Но зато впервые совершит по-настоящему значимый поступок — и только по собственной инициативе. Это будет решением человека, верно? Человека, не милой певчей пташки? — Вперед! — насмешливо выкрикнул он, встряхнув поводья.

***

      Митсури подцепил пальцами тоненькую дольку яблока, с которого стекала густая красная карамель, — и, проведя пару секунд за рассматриванием сладости, отправил ее в рот. На языке стало вязко, а после по восприятию медленно разлилась сладость… какая-то совсем бледная и смутная. Ямитсэки помнил, что когда-то яблоки в карамели были его любимым блюдом, но прямо сейчас все казалось до ужаса смазанным и нечётким, словно на залитой водой картине, — и вкус в том числе.       Все, решительно все, было так нездорово далеко, как будто происходило не совсем с ним, — он никак не мог привыкнуть к своему телу и чувствовал себя в нем скорее незваным гостем, чем полноправным хозяином. Это тело было выше ростом, этот голос звучал несколько иначе, эти руки не были так точны в движениях и покорны, как привык Митсури, а протез ноги, как-то замысловато усовершенствованный демоном, вообще работал иначе — и все это наваливалось, словно какой-то дурной мираж, мутной плёнкой скрывая мир. Головой Ямитсэки все прекрасно осознавал: конечно, пока хозяйничала Цубаки, его тело менялось. Не говоря уже о том, что он просто отвык существовать… существовать полноценно. Но это нервировало — нервировало просто ужасно, порождая безнадежное желание надавать себе пощёчин, да посильнее.       Митсури, подождав пару мгновений в тщетной надежде, что угасающий вкус раскроется сильнее, глубоко вздохнул и взял с тарелки ещё одну дольку.       Но, в общем-то, чего он хотел? Поспать пару часов и проснуться бодрым и совершенно здоровым? Так не бывает. Ему ли как медику не знать, что так просто не бывает — болезнь можно быстро победить магическими зельями, но след, оставленный долгим мучительным недугом, не стирается так просто. Болезнь часто выбрасывает куда-то за грань существующего мира, а возвращаться оттуда приходится медленными тяжёлыми шагами — осторожно, долго, рискуя заблудиться. Хоть какое-то подобие выздоровления потребует времени — он уже сейчас мог сказать, что достаточно большого количества дней, месяцев, лет. Но такой роскоши не было в его распоряжении.       Честно ли будет сравнить одержимость с недугом?.. Во всяком случае Митсури чувствовал себя как человек, который только что очнулся от жуткого кошмара и никак не может найти дорогу к окружающей реальности. Он был здесь, это верно, но в то же самое время — в каком-то странном, болезненном мираже. Ему хотелось проснуться окончательно — проснуться в том времени, когда он ещё чувствовал себя живым, настоящим и полноценным; когда он сам управлял своей жизнью, рассчитывая различные перспективы; когда его единственный по-настоящему близкий человек был рядом и они вдвоём старались надеяться на лучшее. Но ничего этого, разумеется, уже не произойдёт — нужно было как-то обратить самого себя к «здесь и сейчас»… Боги великие, зачем? Зачем? Чтобы в очередной раз все разбилось и пошло прахом; чтобы его безнадёжные усилия вновь обернулись кошмаром?..       «Интересно, где же все-таки Полночь? — подумал Ямитсэки, вытирая перепачканные пальцы. Пытаться есть больше совсем не хотелось. — Помню, когда мы переезжали в Аллорию, я забрал ее с собой. Вряд ли бы она стала самостоятельно возвращаться из другой страны. Сколько же живут кошки?..».       Он покосился на Нууру, который, подтянув к себе ноги, спал прямо на полу, обнимая посох. Вообще чародеям, достигшим бессмертия, сон уже не требовался, но, видимо, масштаб потраченных сил оказался катастрофическим. Митсури, отстраненно разглядывая иного и невольно отмечая некоторое отдаленное сходство с кузенами, подумал об этой новой фигуре. Пресветлый, значит… да ещё и с оружием Летнего Принца… Карлос, конечно. Кто бы еще мог вовлечь в происходящее личность подобного масштаба? Весьма любезно с его стороны. Только очень интересно: где же его носило раньше? Где их обоих носило раньше? Разве демоны не были изначально заботой Летних Принцев — разве тот, кто позиционирует себя как наследник их воли, не должен защищать людей и иных от слуг Адского двора?       «Не стоит, — поспешно возразил себе Митсури, подтягивая колени к груди. — Начать злиться… самое худшее из того, что я могу сделать. Напротив, мне нужно успокоиться. Никто не был обязан мне помогать. Так или иначе, прямо сейчас я здесь. Если уж я до сих пор жив… возможно, это даст мне шанс увидеть Наоми ещё раз, — он судорожно облизал сухие губы. — Да. Шанс этот весьма смутный, но… но я должен постараться. О, проклятие, как же мне тяжело думать…».       Он лег, тоже прямо на пол, опустив веки. Кимоно на нем было чистым, волосы причесанными, и он даже, с мысленным негодованием отправив к черту роскошные мантии Шикагэ, оделся так, как привык одеваться Митсури Ямитсэки. Нормально почувствовать себя в собственном теле это не помогло, но по крайней мере дало иллюзию, что хоть что-то под контролем. Под контролем… ему всегда было спокойнее, когда есть план, а кроме этого два или три запасных, — он старался предусмотреть все, что может пойти не так. Но у него не хватало сил и внутренней энергии собраться.       «Мне было сказано отдыхать и набираться сил, чтобы позже нанести новую печать, — продолжил он мысленный неловкий диалог с собой. — Но мне некомфортно от того, что я даже подумать как следует не могу… и всем этим новым союзникам мне совсем не хочется безоговорочно доверяться, как бы они к себе ни располагали. Но что я могу сделать? Митсури много лет как мертв, все мои связи сейчас не имеют никакой ценности… обезопасить мир от Шикагэ одним лишь официальным отречением не удастся. Если Цубаки все же попытается…».       Ямитсэки молча похлопал себя по центру груди, злясь на ощущение чужого присутствия — пока ещё безмолвного — там, за ребрами, близко к сердцу. И тотчас же слабое злобное эхо ответило на его движение. В этом эхо Митсури различил едва воспринимаемый отголосок мысли, принадлежащей демону, — это было абсолютно невнятно, без словесных формулировок, но… Но было кое-что, что в миг заставило Митсури насторожиться и буквально подскочить на месте.       Злорадство. Она явно злорадствовала. Как будто было что-то, что все они безбожно упустили, и теперь Цубаки готовилась преподнести самый мерзкий сюрприз. Сомнений быть не могло. О, ведь он догадывался, что слишком не свойственно ей было скрыться, не пытаясь причинить всех возможных неудобств! От неё следовало бы ожидать какого-нибудь отвратительнейшего трюка!       «Ты… ты от меня что-то скрыла, гадкая тварь? — яростно воззвал Митсури, тяжело задышав и до боли притиснув кулак к центру груди. Цубаки ехидно молчала. — Немедленно отвечай, иначе я прижму себе ко лбу этот посох и тебя там как следует поджарит!».       Демон наконец подала голос — слабо, почти неразличимо до его восприятия докатились отклики её злобного шепота:       «Не только у тебя есть сильные друзья, Митсури-кун, — и от следующих слов ледяные мурашки побежали по спине Ямитсэки. — О, ты многое упустил, скрываясь от моего влияния в глубине сознания…».       «О чем это ты говоришь? — насторожился он. Но было поздно — Цубаки вновь замолкла. Даже ощущение её присутствия сделалось приглушенным. — Эй! Немедленно ответить мне, скотина! Тварь! Говори, что ты имела в виду? Что ты наделала? О чем я не знаю?.. Отвечай! Сейчас же отвечай мне, Цубаки!». Светлого чародея разбудил грохот — потянувшись к посоху, Митсури опрокинул столик, на котором стояла посуда. Ямитсэки выругался, безотчетно пнув первое, что ему подвернулось, надрывно выдохнул и уткнулся в пол, бессильно сжимая кулаки и стискивая зубы. Каким же неуклюжим он сделался в этом чужом теле! — Митсури-доно, в чем дело?.. — мягко заговорил с ним Нууру, с беспокойством подвигаясь ближе. — Не трогайте посох, пожалуйста, вы все ещё темный иной и вам будет неприятно, — он поспешно принялся собирать осколки разлетевшейся от столкновения с полом тарелки. Он резал пальцы, но те тут же заживали. — Что случилось?.. Цубаки посмела вам досаждать? — Эта тварь что-то скрывает, — прошипел Митсури, неловко поднимаясь и кое-как садясь на колени. Он с какой-то отстраненной медицинской холодностью ощутил, как только что качнулось его здравомыслие. О боги… А этот голос! Этот злой хриплый голос безумца! Разве он позволял себе говорить подобным образом? Ямитсэки встряхнул головой и прокашлялся. — Простите, господин. Я хотел сказать, что, видимо, Цубаки каким-то образом удалось скрыть от меня важные обстоятельства. — Она сказала что-нибудь? — пытливо прищурился чародей, пересыпая собранные обломки в давно опустевший сосуд для воды. — Возможно, лишь пустые угрозы, Митсури. Она ведь осознаёт, к чему все идёт, и потому может попытаться помешать вам обрести хоть какое-то душевное равновесие. — Нет, — холодно уронил Митсури. Он почувствовал, как глаза его распахнулись, а голосовые связки сделались совсем непокорными. И что с этим делать?.. Никакого самоконтроля! — Нет, господин. Она совершенно точно злорадствовала… и сообщила при этом, что у неё тоже есть сильные друзья.