Последняя тайна Мира

Мак и Гай остались одни, друг напротив друга, в полнейшей темноте и тишине, и сконфуженное молчание, прерванное ненадолго Септариумом, вернулось и продолжило сгущаться. Мак аккуратно взял капрала за плечи, чувствуя, как приливает кровь к голове, начинает шуметь в ушах и зудеть в ладонях, как по позвоночнику разливается тепло. - Гай, - надо было срочно начать разговор, что-нибудь сказать, чтобы хоть немного отвлечься от собственной реакции. И сказать хотелось слишком много, и непонятно, с чего начать. - Ты хоть знаешь, как ты оказался здесь? - Они мне сказали. Я умер... правда, я сам почему-то этого не помню. Умер и попал сюда. Гай потянул Мака за руку в тёмную неопределённость и, пройдя пару шагов, уселся снова и приглашающе похлопал по черноте рядом с собой. Максим опустился рядом, скрестив ноги и стараясь не глядеть на Гая слишком пристально. - Они сказали, что после смерти все попадают сюда. Хозяева этого места - Странники, а мы - их гости. Скучновато здесь, конечно. Время тут вроде как и не идёт, поэтому даже не знаю, сколько я пробыл тут, один день или целую вечность. Помню только, что было три периода. Сначала я просто был. Я не понимал, что это я, ничего не чувствовал, но знаешь - каким-то образом всё-таки был. Потом я вспомнил, что я - Гай Гаал, что здесь темно, стал ходить, много ходил, даже однажды господина Главного Прокурора встретил, представляешь? Он бредит, что его план провалился и теперь всё разрушено и никого вокруг не замечает. Впрочем, и я был близок к своему первому состоянию. Ни есть, ни пить здесь не хочется, думать особо не о чем, в темнотище треклятой этой потеряться легко. А потом, - тут Гай улыбнулся так ослепительно, что даже понурый Мак усмехнулся в ответ краем губ. - Пришёл Эксцеленс и сказал: ты Гай Гаал с планеты Саракш. Я ему сказал, что я это я, и он спросил: хочешь увидеть Максима? Увидишь. Скоро. И я стал жить надеждой. Я уже не боялся потеряться, потому что теперь в этой темноте появился смысл, ну и потом встретил ещё Септариума, он сказал, что он здесь главный и рассказал, что я умер и так далее... Мак молчал. - Да, но они сказали, что ты-то жив будешь, когда придёшь! Правда, здорово? - Да... здорово... - тихо сказал Максим. Потом набрал побольше воздуха в грудь, словно собираясь сказать что-то важное, но потом внезапно передумал и спросил. - Слышал, что Эксцеленс сказал? Для меня уже почти сто лет прошло. Я, можно сказать, в реальном мире дряхлый старик. И всё это время думал, что ты ушёл насовсем. Что никогда тебя больше не увижу, кроме как во сне. Мак внезапно замолчал, испугавшись, что сказал что-то не то, но Гаал легонько сжал его руку, как бы показывая, что всё хорошо. - Я вернулся на родину с Эксцеленсем... да, Страну Отцов мы восстановили, никаких излучателей больше, жаль только, что в итоге Саракш ненадолго остался процветающим после нашего отъезда. И знаешь, всю жизнь я винил себя в твоей смерти. Жить с мыслью о том, что так или иначе погубил своего... друга невыносимо. И твой жетон я хранил в сейфе, это правда. Я думал, это единственное, что... хм... осталось. - Мак... спасибо, Мак. Я никогда не думал, что вот так буду нужен кому-то. От слов Гая в груди разлилось блаженство. Проживший винтиком в безликой машине убийства, погибший под лучевым ударом в самом расцвете молодых лет, этот человек всего лишь мечтал быть нужным кому-то, о простом человеческом тепле, и может ли это значить, что встретив Максима... Нет. Не может, твёрдо сказал себе Каммерер. Ты не имеешь права поганить вашу дружбу, его привязанность, ожидание, надежду чем-то ещё. Не придумывай. Гаю, видимо, было непривычно наблюдать друга таким задумчиво-смурным и степенным. Он рассмеялся и чувствительно пихнул Максима локтём в бок. Когда, ойкнув, Мак изумлённо обернулся, Гай стал боксировать его в плечо - дурачиться самым наглым образом, как когда-то давно, когда они оба служили в гвардии. Мак наконец-то улыбнулся, сбрасывая личину надутого старика и становясь тем двадцатилетним мальчишкой, который мог вот так беспечно устраивать шутливые погони и драки с другим таким же мальчишкой. И как просто и естественно казалось тогда, что можно валяться, прижимая друг друга к полу, а потом вскакивать и, показав язык, убегать, увиливая от лёгких тычков и пинков. И как их сопровождал заливистый смех Рады и странная, но ставшая привычной музыка Саракша, льющаяся из радиоприёмника. Как здорово было вернуться в это состояние! Максим Каммерер, начальник КОМКОНА, прячущий свои эмоции, деловитый и невозмутимый, с глубоко запавшими глазами, превратился в Мака Сима, улыбчивого и жизнерадостного. Ему и самому так не хватало быть нужным кому-нибудь без причины, просто так. Не потому, что он крутой прогрессор, спаситель мира, специалист и так далее... Максим изголодался по простоте и искренности, и не всё ли равно, что у него в груди дремлет чувство совершенно не дружеское и не братское? И не наплевать ли, в самом деле, на какие-то там свои абстрактные принципы против Странников? Главное - Гай здесь, его можно видеть, осязать, с ним можно поговорить, и они будут ещё встречаться и дурачиться сколько угодно. Когда парни хорошенько вымотали друг друга ребячеством, они снова уселись, и Гай, счастливый, привалился щекой к мощному плечу друга. Мак приобнял его, надеясь, что этот жест сойдёт за дружеский, и тихо произнёс: - Ну... мне пора... - и сказал это не потому, что правда было пора уходить, но потому, что уйти сейчас было просто необходимо, пока от нечаянной радости встречи, от переизбытка эмоций не треснул самоконтроль, не сорвало крышу... пока Мак не наделал по отношению к Гаю того, о чём потом они оба могли бы пожалеть. Уже оказавшись дома, Максим с размаху ударил по столу, чтобы хоть как-то унять не проходившее возбуждение. Массаракш, ему должно быть наплевать, но как же, на самом деле, не наплевать! Ему ведь хочется большего, чем дружба, но этим желанием можно всё испортить. Каммерер подошёл к зеркалу: на него снова смотрел потрёпанный жизнью седовласый комконовец, но тело, отказываясь принять во внимание собственный солидный возраст, ныло и умоляло о ласке. И весь остаток ночи Максим дрочил в простыню, из последних сил сдерживаясь, чтобы не выкрикивать имя капрала, и задремал только с первыми лучами солнца. Странным был весь последующий день. Начальник КОМКОНА слонялся, как неприкаянный, по зданию, пытаясь проверить, как идут работы в том или другом отделе, но не отдавал никаких распоряжений и отвечал невпопад на вопросы служащих. Он и сам с трудом понимал, что такое с ним творится. Как можно одновременно чувствовать две совершенно полярных вещи? Максим был бесстыже счастлив, и весь мир для него как будто родился заново. От мысли, что Гай Гаал не ушёл бесследно, что он был рядом, настоящий, почти как живой - становилось почти невыносимо хорошо. И, как бы это ни было невероятно с точки зрения здравого смысла, Максим был готов верить в это и держаться за эту мысль до конца. Может, он сошёл с ума и видит такие материальные галлюцинации - такое тоже приходило ему в голову, но... Максим слишком долго жил со своим всепоглощающим чувством вины, слишком долго был одинок, поэтому отдавал себе отчёт, что готов даже на вариант сумасшествия, лишь бы Гай был рядом. И в то же время теперь Каммерер как никогда балансировал на грани отчаяния. Выношенное годами, пережитое, переосмысленное чувство по отношению к Гаю Гаалу тяготило его. Тогда, на Саракше, всё казалось иначе - сначала безобидной и, в общем-то, почти не отличимой от дружеской привязанностью. А потом их захватили события, последствия обострённого чувства справедливости и собственной правоты Мака, которые даже Сикорски не смог выбить из него за столько лет. Была война, государственный переворот, смерть Гая, Островная империя, Рада, которая нуждалась в защите, в конце концов. И не было ни времени, ни желания разбираться, что такое непонятное и болезненное так прочно угнездилось в груди и застряло занозой в мозгу. А перед самым отлётом на Землю Мак захотел посетить кладбище; и тогда-то вдруг понял. Там, сидя у безликого надгробия, такого же, как сотни и тысячи в этом унылом месте, понял: он полюбил Гая Гаала. Вопреки всему и вся, он любил Гая и любит до сих пор. И сейчас в ужасе Максим понимал: у него нет ни сдерживающих, ни отвлекающих факторов, а есть только осознание, что любовь эта никуда не делась, и не показать своих чувств теперь равносильно пытке. Мак был уверен, что Гай никогда не примет подобного, но разве Максим виноват... горячий, вздорный, рисковый мальчишка из ГСП не трудился отдавать себе отчёт в том, какими могут быть последствия его поступков; а когда эти самые последствия так прочно засели в созревшей душе, было поздно что-то менять. А больше всех душевных коллизий Максима волновали Странники. Они всё сделали, чтобы он так или иначе согласился с их условиями. Требуют невмешательства. Какого массаракша? Невмешательства во что? Каммерер, по сути, передал им контроль над планетой Земля как минимум, потому что доселе Странники были в сознании людей и Максима в том числе - негласной угрозой человечества. А теперь, втайне от человечества, он сотрудничает с ними. И их готовность вот так запросто идти на контакт и этот, чего греха таить, совершенно точно просчитанный шантаж настораживал сильнее, чем открытые угрозы. Странники сильны, умеют бить по больному, знают слабые места, их невозможно обмануть. И Максим уже опрометчиво согласился на их условия. И теперь его пугала лёгкость, с которой он принял это. А самое главное - Рудольф Сикорски теперь с ними заодно, его, Максимов, путеводный маяк, даже несмотря на то, что они всегда были настолько разные, насколько вообще возможно. Всё это было очень странно, но на то они и Странники.