Шаги: Узел случайностей

Нора сидела на деревянной церковной скамье и смотрела невидящим взглядом перед собой на висящее на стене деревянное распятие и маленький алтарь с зажженными свечами. Деревенская церковь, с одним главным помещением и крошечными кельями для священника и двух монахинь, которые помогали ему. В ее душе поселилось отупение, которое возникло там, пока она лезла с плачущим ребенком на руках через камыши, и усилилось потом — когда прошла мимо Линнер и Джой, когда побрела одна по дороге, когда услышала за спиной уже знакомый звук, когда, не оглядываясь, поняла, что осталась одна, и даже не очень этому удивилась, когда продолжила медленно плестись в сторону деревни. Огни были так далеко, а ребенок был такой тяжелый, и холодный воздух словно выстужал все внутренности. Младенец в какой-то момент перестал издавать даже хриплые звуки, и Нора была почти уверена, что несет трупик, но продолжала идти — механически, еле волоча ноги и дрожа от холода. У нее просто не было ничего больше, кроме этой дороги до деревни. Церковь стояла в центре, ее было трудно пропустить. Какое-то чутье подсказало Норе идти туда, и ей пришлось опереться спиной о деревянную дверь и неуважительно стучать ногой, потому что руки словно примерзли к завернутому в куртку младенцу. Наконец, ее впустила монахиня — ахнула, вытащила ребенка из закоченевших рук и куда-то унесла. Появился священник вместе со второй монахиней, и Нора каким-то образом очутилась рядом с ярко горящим очагом, а ей на плечи накинули грубое шерстяное одеяло. Вскоре она смогла пошевелиться и даже выпить травяной отвар, который ей дали. Постепенно к ней вернулась и способность говорить. Нора постаралась вспомнить то, что знала по-французски, и смогла пояснить, что ребенок не ее, а найденный. Тогда же ей сказали, что младенец выжил и за ним присмотрят. Тут Нора заплакала в первый раз. Отчасти ей это помогло: ее оставили в покое и на время перестали расспрашивать, кто она сама такая, как сюда попала, как ее имя. Но девушка не могла не заметить, что эти трое пристально следят за ней. Безусловно, их смущал ее внешний вид: неженская прическа и стриженые волосы, странная одежда, не похожая даже на привычный для них мужской костюм. А еще смуглая кожа, явный акцент и то, что она пришла пешком и взялась из ниоткуда. Пожалуй, с точки зрения людей из XIX века — пусть даже таких набожных и смиренных, какими были трое приютивших ее в церкви — Нора ни капли не заслуживала доверия, а наоборот, была тем, кого стоит опасаться. На секунду у нее мелькнула мысль, что она сейчас для них выглядит почти так же, как для нее выглядела Линнер в первую встречу. Нора прогнала эту мысль. К дьяволу Линнер, пусть дальше нажимает на кнопочки. Сразу было ясно, что чем-то таким все и кончится. Норе вернули ее куртку — точнее, вовсе не ее, а куртку из запасов Джой, но это уже было неважно — в которой она теперь сидела и смотрела на алтарь. Это было святилище не того Бога, в которого верила ее семья по отцовской линии, и лишь отдаленно — того, кого почитала ее родня по матери, однако Нора надеялась, что этот Бог не прогонит ее. В конце концов, если он существует, то для всех одинаковый, и тогда за ним есть кое-какой недавний должок — полтора миллиарда жителей Гавани, которых он совершенно не помог спасти. Так что пусть теперь сделает так, что ребенок выживет, а сама Нора придумает, что ей делать дальше. Она и так догадывалась, что после совершенных изменений едва ли сможет обмануть Линнер и вернуться на ее корабль. Часть ее морально была готова остаться в чужом месте, потерять этот призрачный шанс вернуться домой. Но когда все это произошло на самом деле, у нее опустились руки. Одно дело — остаться на технологически развитой Гавани с этой ее «эндорфиновой атмосферой», которая делала бойким живчиком даже пассивную трусиху Нору. Другое дело — застрять во французской деревне XIX века, среди целой кучи незнакомых людей, пусть даже номинально на своей родной планете. Ничего не зная и не умея, без средств, совершенно одна. Она вовсе не была готова. И ей было страшно. Очень — страх поминутно прошивал ее тело, бегая по спине электрическими разрядами, учащая сердцебиение и мешая дышать. Это было крайне неприятное ощущение, Нора не хотела его чувствовать, отталкивала от себя — но оно только усиливалось. Она закрыла глаза и попыталась думать о своих близких людях — маме, папе, Али, бабушке, Линдси, Рэйчел — пусть даже это заставило бы ее плакать от всего потерянного. Но вместо светлых воспоминаний почему-то шли другие. Те, которых она не хотела. Нора встала со скамьи и прошлась вдоль рядов. Утренняя служба уже закончилась, но иногда в церковь заходил кто-то из местных — и вот они успели увидеть странную незнакомую девушку. Нора была уверена, что о ней уже начали судачить в деревне; если она хочет осесть тут хоть на какое-то время, лучше бы не привлекать к себе внимания. Местные люди вполне могут быть агрессивны. Нора не очень хорошо знала европейскую историю, но надеялась, что эти крестьяне хотя бы не объявят ее ведьмой. И что там еще? Войны какие-то с Англией… Значит, по-английски лучше ни слова не произносить. Притвориться марокканкой — это может помочь лучше. Нора понимала, что уже мысленно готовит себя к тому, что останется жить здесь. Самое трудное для нее сейчас было — решиться попросить у монахинь другую одежду. Ведь это означало бы расставание с последними иллюзиями. Осенняя ночь закончилась, наступило утро, и за ней не вернулась та, кого она все еще ждала. Нет, не Линнер — на этот кусок льда с кошачьими повадками Нора и не рассчитывала. Вообще видеть ее больше не хотела. Джой — вот кто мог бы вернуться. Наверное. С некоторой долей вероятности. Или с одним ее процентом: в том случае если Нора в очередной раз не обманулась и не приняла желаемое за действительное — любопытство искусственного интеллекта за подлинную заботу живого существа. Видимо, все-таки приняла. Потому что Джой здесь нет. «Космическая машина времени разбила сердце. Нора, ты достигла дна». Так она заплакала во второй раз, прижавшись лбом к косяку входной двери, и слезы человека из двадцать первого века намочили старое дерево века девятнадцатого. Седой и пухлый настоятель этой церквушки, отец Бенедикт, как раз проходил мимо. Остановившись возле ночной гостьи, он положил руку ей на плечо и попытался поговорить с ней. Нора слушала, понимая не все слова, но кивала. Ей просто хотелось, чтобы с ней говорили — вот этим спокойным, ласковым голосом. Постепенно ее слезы кончились. — Ты теперь скажешь свое имя, дитя? — Латифа, — недолго думая, назвала Нора имя своей бабушки. Покойной. Или еще не родившейся. — Я не могу сказать вам большего, простите, отец Бенедикт. Мне нужна ваша помощь. Я готова делать любую работу, какую скажете. Приму вашу веру, если нужно. Разрешите мне остаться. — Господь никого не отталкивает, Латифа. Он поможет тебе, как ты помогла тому несчастному младенцу, за которым сейчас ухаживает сестра Анна. Что касается работы… в церкви ее всегда много. — Спасибо, — Нора через силу улыбнулась. — Можно мне теперь… переодеться в подобающую одежду? — Конечно. Пойдем, я отведу тебя к сестре Марте, она найдет для тебя одежду и работу на сегодня. Так началась жизнь Норы в году, когда еще не родилась ее бабушка. Первый день прошел в практически непрерывной работе. Нора уже не помнила, когда в последний раз так уставала. В церкви всегда были какие-то бытовые дела, и девушка порадовалась, когда ей сказали, что сейчас хотя бы не нужно работать на церковном огородике, потому что урожай уже собран, а новые посевы будут делаться весной. Деревня называлась Абри. Нора ходила к местным жителям вместе с младшей монахиней, сестрой Мартой. Та первым делом выдала Норе новую одежду: длинное серое платье — сильно застиранное, но теплое, а еще деревенские шерстяные чулки и грубые тяжелые ботинки. Также Нора попросила у нее черный платок, который повязала на голову, скрыв тем самым свою короткую стрижку. Теперь жители разглядывали ее с любопытством, но уже без опаски. Это немного позабавило девушку. Она стала выглядеть немного по-восточному, однако привычно для их мира. Теперь ее шепотом называли «арабкой» и принимали почти за свою. Но только Нора знала, насколько отличается внутри от каждого из этих крестьян и служителей Бога, насколько у них разные знания и представления о мире. Содержание их голов казалось таким крошечным, примитивным и ограниченным: хозяйство, урожай, погода, божественная кара и благословение, забота о потомстве, обычаи, маленькие удовольствия… Если поместить их одноклеточные сознания в голову Норы хоть на секундочку, они бы там просто взорвались от колоссального для них объема сложных знаний, понятий, представлений, личного опыта и социальных установок, да и много чего еще… При мысли об этом ей на ум опять пришла бесчувственная выскочка Линнер — и Нора с негодованием прогнала эту мысль. Одной женщине требовалась помощь по хозяйству: ее муж недавно погиб от несчастного случая, и она теперь жила одна с тремя детьми, один из которых младенец. Сестра Марта сказала Норе — то есть Латифе — что их церковь всегда помогает жителям деревни решить их проблемы, будь то моральные или бытовые. Младенец, которого спасла Нора, сильного простудился, но сестра Анна — старшая из монахинь, которая взяла на себя основную заботу о нем — заверила, что сможет его вылечить. Молоко для него брали у той вдовы в деревне, которая кормила своего недавно родившегося ребенка. А отец Бенедикт провел упрощенный обряд крещения и нарек мальчика-подкидыша именем Пьер. Норе показалось смутно знакомым это имя, и она поморщилась от неприятного воспоминания: кажется, минувшей ночью Линнер что-то там вещала про имена и фамилии. Чертова всезнайка, хранит в компьютере досье на всю жизнь Норы, знает о черной дыре, о другой планете из будущего, о девятнадцатом веке… Неужели она назвала даже имя этого ребенка? Нет, не может быть. Если ему суждено было погибнуть там, в кустах у реки, где его бросила мать, то у него не может быть никакого имени. Нора опять изменила ход событий. Но в этот раз она не чувствовала себя победительницей. Ей было неспокойно, тревожно. Что там говорила Линнер? Что он может стать кем угодно — серийным убийцей, например. Или предводителем восстания, которое изменит историю. Или еще кем-то. «Или он сам, или его потомки… Эффект бабочки», — вспомнила Нора смутно знакомое понятие из фантастических фильмов про путешествия во времени. Может это быть правдой? Или нет? В фантастических фильмах ведь еще показывают зеленых инопланетян с большими головами, а это оказалось неправдой. Может, и эффект бабочки — неправда. А может, и правда. Нора еще больше поежилась, вспомнив те видео о будущем Гавани, которые показала ей Линнер на экране. Что если прямо сейчас Нора снова делает что-то подобное? Конечно, те видео могли быть подделкой. Или нет. День закончился, Нора без сил лежала на импровизированной постели, созданной для нее сестрой Мартой на церковной лавке. Даже с тряпьем и одеялом было жестко и неудобно. Нора очень устала — от разнообразных эмоций, беготни, волнений, слез, физической работы. Столько всего произошло за те долгие часы после ее пробуждения в космическом корабле. Она придумала план, выслушала пренебрежительную лекцию Линнер, записала ее слова на диктофон, познакомилась с парнем, попыталась изменить историю Гавани и потерпела неудачу, увидела маму и снова потеряла, выслушала от Линнер очередную лекцию (на сей раз с видеорядом), спасла обреченного ребенка, была брошена в XIX веке, провела там бессонную ночь и полный забот день в окружении примитивных людей прошлого. Она так устала. И наверное, могла бы сейчас уснуть. Даже должна была, по всем физиологическим законам. Но сон не шел — мысли одолевали Нору. А еще у нее раскалывались виски, горел лоб, и саднило горло. Нора сползла с лавки, завернулась в тонкое и жесткое шерстяное одеяло, которым укрывалась, и поплелась на маленькую церковную кухню. Там она попила воды, старательно грея ее во рту — самостоятельно развести огонь девушка не решилась, боялась нечаянно поджечь что-нибудь, ведь кругом было полно деревянных предметов. «Сейчас бы аспирина…» Нора поняла, что у нее высокая температура и что она простудилась. Очевидно, слишком сильно замерзла вчера в одной футболке, когда несла ребенка, а еще провела много времени на ногах и давно не спала. Да и сегодня ночью, похоже, ей будет не уснуть: жар, боль, переутомление, тревожные мысли о будущем… И болезненные воспоминания о прошлом, которые она пытается отогнать от себя весь день. Простудиться в девятнадцатом веке — не самый удачный вариант развития событий. Нормального отопления нет, антибиотики еще не изобретены… Да что там, эти люди даже не моются, просто протираются мокрой мочалкой! Нора поморщилась. И ей придется здесь жить? Похоже, скоро ей захочется применить свои знания и изобрести что-нибудь раньше времени. А это возможно? Нора задумалась, глядя в маленькое деревянное окно кухни, за которым виднелся кусочек звездного неба — ноябрьская ночь была ясная. Что если она так и поступит — действительно что-нибудь изобретет? Она могла бы даже прославиться. Наладить здесь жизнь, связи, карьеру. Ведь именно об этом Нора втайне мечтала всю жизнь — совершить какое-нибудь выдающееся открытие. Да, с металлоорганическими соединениями у нее уже ничего не выйдет, но можно применить себя в другой сфере. «Тот же пенициллин — почему бы не изобрести его вместо 1929 года в этом 18-каком-то-там году. Спасти сотни тысяч людей, продлить им жизнь. Был Александр Флеминг, а станет Нора… то есть Латифа… Надо придумать себе фамилию… Только не Джабара, это может повлиять на будущее моей семьи… А изобретение пенициллина вместо Флеминга не повлияет?.. И на семью, и на весь мир?..» Нора закрыла глаза, перед ними плыли темные круги. Мысли окончательно спутались. Ей было так одиноко у этого холодного темного окна в старой церквушке на краю света, затерянной где-то в гуще времен. Это напоминало черную дыру, которую показала ей Линнер, когда Нора впервые очутилась у нее на корабле. Такое же ощущение огромного безжизненного пространства, полного холода, одиночества и беспомощности. Но ей не хотелось сейчас вспоминать Линнер или Джой, она просто очень хотела домой. Нора сделала еще глоток воды и побрела обратно в церковный зал. Улегшись снова на лавку, она натянула на себя одеяло и постаралась уснуть или хотя бы погрузиться в забытье. Голова по-прежнему болела, была тяжелой, а температура так просто не спадала. Норе хотелось плакать, но она твердо решила, что больше не будет, и теперь громко дышала ртом, надеясь так прогнать слезы и успокоиться. Это помогало ей раньше… много раз. Под закрытыми веками продолжали плыть круги, напоминая карту автомобильных дорог США или крутящиеся колеса, увозившие их из одного города в следующий, и в следующий, и в следующий. Разные штаты, разные дома, школы, соседи, одноклассники. Миссури, Алабама, Небраска, Айова… Поначалу это было весело. Они переезжали практически каждый год, когда отец заканчивал работу над одним проектом, и его переводили на следующий — строить другие заводские сооружения, в других штатах. Но примерно лет с десяти Нора поняла, что больше не хочет переезжать: ей надоело заводить временных друзей на год. А потом был Мэн: там они прожили целых три года, и в какой-то момент стало казаться, что так будет всегда. Норе уже исполнилось четырнадцать, она любила и свою школу, и общество любителей естественных наук, и маленькую дружескую компанию из трех девчонок и одного парня, и свою отдельную комнату с постерами поп-групп на стенах… А потом отец сказал, что они переезжают. Опять. Это был конец света. Она так кричала на него, как никогда в жизни, и называла словами, за которые потом извинялась со слезами. Он тогда посмотрел на нее с грустью и погладил по голове — и тут Нора поняла, что ее всесильный папа, переехавший когда-то из другой части света и сделавший карьеру в Америке, на самом деле совершенно беспомощен перед обстоятельствами собственной жизни. Едва слышные звуки ночи вливались в ее уши влюбленным шепотом Мартина, смотрели его ясными голубыми глазами, переплетались со строчками множества нежных писем, записок, открыток — тех, что он ей написал, положил школьный ящик, лично отдал. Его голос, улыбка, смех. То, как он держит ее за руку, как нежно обнимает при встрече. Их долгие ночные телефонные разговоры, переписки в мессенджерах, смешные имена друг для друга, тайные шутки и знаки, бесконечные прогулки по городу, разделенные друг с другом истории, планы, тайны. Их первый поцелуй. Ее мечты об их будущем. Их новые поцелуи. Ее усталость, его настойчивость. Ее недоумение, его обида. «Я думал, что нравлюсь тебе! Почему ты не хочешь?» Ее непонимание. Его избегание, ее слезы. Его новая. Ее письма. Попытки объясниться. «Я буду писать тебе, пока не ответишь. Я не верю, что ты разлюбил меня из-за такой ерунды! Ты обещал! Ты говорил, что твои чувства ничем не изменить!» И встреча вскоре на университетском празднике — он с разочарованием и брезгливой жалостью смотрел на Нору, а его новая девушка прижималась к нему так, как Нора бы никогда не захотела. А потом она узнала от каких-то общих знакомых, что со своей новой девушкой Мартин познакомился на концерте в клубе как раз в те дни, когда начал отдаляться от Норы. Эти двое в тот же вечер переспали, а потом вместе смеялись над письмами, которые Нора ему писала. Это было на втором курсе, с тех пор она ни с кем не знакомилась. А забытое теплое чувство, которое вернул ей Димитрий на несколько минут, осталось мимолетным воспоминанием, как та вереница городов и временных друзей из ее детства. Когда Нора проснулась, уже давно рассвело. В церкви было несколько человек: кто-то тихо молился, одна женщина в отдалении разговаривала с отцом Бенедиктом. Нора же в своем углу на лавке была практически скрыта от глаз, и потому проспала несколько часов. Странно, что одна из двух монахинь не разбудила ее для какой-нибудь работы. Нора встала с лавки и поняла, что чувствует себя немного лучше, чем ночью. Во всяком случае, сон помог снизить высокую температуру, и виски почти не ломило больше, хотя ощущение разбитости присутствовало. Девушка сходила на кухню и умылась, налив в тазик воды из железного чайника — та, по счастью, еще не успела до конца остыть. Потом Нора вышла в церковный двор. Голые деревья, усыпанная жухлой листвой земля — он выглядел довольно мрачновато, даже в утренний час, когда солнце пробивалось через тучи. А еще во дворе был круглый каменный колодец. Неподалеку от него сейчас стояла сестра Анна с Пьером на руках. Кажется, мальчику сегодня стало лучше, раз монахиня решила вынести его подышать свежим воздухом. А потом Нора замерла на месте и на секунду перестала дышать, потому что рядом с сестрой Анной стояла и — смотрела на ребенка как ни в чем не бывало — весьма знакомая ей особа высокого роста, в длинном кремовом пальто и со светло-рыжими волосами, заплетенными в косу.