Две полоски

      Где это я? Я проснулся и не узнал комнаты: глянцевитый потолок, жалюзи на окне, широкая и не слишком удобная кровать подо мной… По счастью, проснулся не в одиночестве, а с Виктором.       — Доброе утро, — сказал он, придвигаясь ко мне на локте и целуя в висок.       — Где я? — рассеянно спросил я, вернув ему поцелуй.       Мужчина удивлённо приподнял брови, потом засмеялся:       — Просыпайся, просыпайся уже, Юри. Мы в нашем новом доме. Забыл?       Я поморгал, потёр переносицу и всё вспомнил.       Вчера после разговора с доктором Хазамой, но перед тем как дать согласие на лечение, я всё же решил пообщаться с пациентами, и мы с Виктором пошли в больничный сад. Люди разговаривали охотно, будто им не терпелось поделиться с другими — со мной — своим счастьем. У меня не было причин не верить им, но если верить, то доктор Хазама буквально творил чудеса в операционной. Пришить оторванные конечности или собрать человека по кусочкам, как Франкенштейна, после серьёзной аварии для него было раз плюнуть. А благодаря научным разработкам в лабораториях удавалось излечивать даже самые тяжёлые заболевания.       В общем, разговор с этими людьми, побывавшими на грани жизни и существования, помог мне решиться. Мы с Виктором вернулись обратно к доктору, чтобы подписать договор на оказание медицинских услуг. Составлен он был грамотно, насколько я мог судить, но всё же содержал дополнительный бланк, расписавшись в котором, мы брали на себя всю ответственность за последствия и возможные риски, а ещё расписку в том, что мы должны хранить молчание и не разглашать ни места расположения центра, ни особенности предлагаемого лечения, ни личностей врачей. Я вообще не знаю, какую правомерную силу мог иметь подобный договор, учитывая то, что никакой лицензии у доктора и аккредитации у центра не было. Чисто для формальности подписали, я думаю.       Я всё же спросил у доктора Хазамы, почему у него нет лицензии. Он усмехнулся и исправил:       — Она есть технически, просто я отказался её принимать, когда мне её пытались всучить. Видите ли, мистер Кацуки, изнанка медицинского сообщества настолько отвратительна, что даже мысль о получении лицензии из рук коррумпированных представителей этого самого сообщества… Тьфу!       Дальше расспрашивать было бы неловко, поэтому я и не стал.       У доктора были ещё дела, так что нас с Виктором он препоручил одной из сестёр, её звали Флоренс, европейка, чтобы она показала нам, где мы будем жить и вообще ознакомила с порядками, которые заведены на территории Куроя.       Нам предоставили крайний левый домик, одноэтажный, две комнаты, не считая кухни и ванной. Обстановка была простенькая. Мебель, вероятно, тоже местного производства, поскольку была исключительно деревянная, даже задвижки выточены из дерева. Экологически безупречная обстановка, как и говорил Исиномаки. В домик был проведён свет, но ни радио, ни телевизора не было. Зато был музыкальный центр и неплохая коллекция дисков с музыкой, а ещё приличная библиотека. Полная изоляция от общества — где бы оно ни было.       Еду можно было готовить самим, покупая продукты в городке, или обедать в столовой медицинского центра. Флоренс сказала, что мне однозначно придётся пользоваться услугами столовой: после обследования, которое планировалось провести завтра, мне назначат специальную диету. Я немножко покраснел: в последнее время форму я подрастерял, несмотря на тренировки, так что диета пришлась бы кстати. Никифоров, разумеется, объявил, что тоже будет есть в столовой.       Потом медсестра ушла, мы с Виктором распаковали вещи, приняли душ и легли спать. А утром я проснулся и не узнал комнаты.       — Да, точно, — смущённо улыбнулся я, почесав затылок, — просто мы столько лет просыпались в нашей квартире, а тут — совершенно незнакомое место… Который час?       — Семь тридцать, пора идти в больницу. Флоренс сказала, что нам сделают полное обследование.       — «Нам»? — удивился я.       — Ну конечно, ребёнка же не в одиночку заводят, — пояснил Виктор, и я снова покраснел. — Сказали, чтобы ничего не ели, но стакан воды выпить можно. Фу, не люблю же я осмотры!       — Да кто их любит… — пробормотал я.       В моей жизни их было столько, что я по идее должен был уже привыкнуть даже к самым изощрённым процедурам, но когда Флоренс вручила мне распечатку со списком того, что я должен был пройти, то я невольно поёжился, увидев среди прочего колоноскопию и биопсию спинного мозга. Эти процедуры были очень болезненны.       У Виктора список был раза в три меньше, так что по врачам нам пришлось ходить порознь.       Начали с рутинного обследования, как то: анализ мочи, анализ крови (из вены), — но ко всему прочему от меня потребовали, чтобы я сдал ещё и сперму. И вот я оказался в маленькой комнате без окон с баночкой в руках и с полным разбродом мыслей.       Может, какие-то заболевания — вероятные заболевания — можно определить исключительно по образцу спермы? От Виктора его могли бы потребовать — я бы понял, для чего: чтобы определить активность сперматозоидов и таким образом удостовериться, что он в состоянии зачать ребёнка. В моём же случае… Я уставился на баночку, а вернее, на отметку, до куда требовалось её заполнить, и подумал, что в такой ситуации у меня просто-напросто не встанет: слишком я нервничаю!       Ну, с заданием я всё-таки справился, хоть это отняло порядочно времени и стоило мне сотни-другой безвременно почивших нервных клеток.       Дальше нужно было сделать рентгеновский снимок позвоночника, об этом стояла особая пометка. Как объяснил мне потом доктор Хазама, нужно было удостовериться, что все винты на своих местах, что ничего не сместилось, что общее состояние позвоночного столба не ухудшилось.       В кабинете хирурга меня ждал сам доктор Хазама.       — Раздевайтесь, — скомандовал он, не отрывая глаз от блокнота, в котором что-то сосредоточенно писал.       — Совсем? — уточнил я, заметив в кабинете смотровое кресло, какие бывают в кабинетах проктологов.       — Да, конечно, — прежним тоном подтвердил он, тут же поднял глаза и, заметив, что я медлю, добавил: — Не стесняйтесь. Я же врач.       Я не то чтобы стеснялся, но было всё же неловко — раздеваться перед каким-то другим мужчиной, не Виктором. К тому же я ничего не знал о докторе Хазаме, а опыт общения с доктором Асией подсказывал, что доктора возрастом около сорока могут быть весьма непредсказуемы! Но раздеться всё же пришлось, и я стоял голый, переминаясь с ноги на ногу, и ждал, пока доктор закончит писать.       Хазама отложил ручку через минуту, пересел на стул, стоявший возле кушетки, на которую я сложил одежду.       — Встаньте прямо, — приказал он, натягивая на руки перчатки, — лицом ко мне. Руки по швам.       Я бы предпочёл прикрыться, но пришлось вытянуться солдатиком и внутренне ёжиться от его цепкого взгляда, который сканером прошёлся по мне с головы до пят. Взгляд был несколько отстранённый, и я подумал, что трогает доктор меня всё-таки без задних мыслей: его пальцы быстро ощупали мошонку, помяли низ живота и правое, а потом и левое подреберье.       — Теперь развернитесь спиной, — приказал доктор, чуть отводя руки в стороны.       Я повернулся к нему спиной, всем позвоночником ощущая его взгляд. Спину мою он разглядывал довольно долго, потом тремя пальцами прошелся вниз от шейного до поясничного отдела, плотно вминая кончики пальцев в каждый позвонок. Я стиснул зубы: чем ниже пальцы спускались, тем больнее становилось. Хазама, кажется, что-то пробормотал себе под нос, будто не слишком был доволен результатом пальпации, поднялся и, срывая с рук перчатки и бросая их в корзину, сказал:       — Можете одеваться.       — Что-то не так? — спросил я.       — Ничего такого, чего бы я не ожидал, — пространно ответил доктор, сделав несколько пометок в своём блокноте. — Не беспокойтесь, мистер Кацуки, на конечном результате это никак не скажется. Всего лишь нужно будет внести небольшую коррективу… Ладно, не буду загружать вас техническими деталями. Можете идти к следующему врачу, с вами мы встретимся сегодня ещё раз чуть позже.       Я оделся, забрал список, в котором доктор Хазама поставил галочку, и пошёл по кабинетам: проверил зрение у окулиста, получил молотком по коленке у невролога (он тоже заставил меня раздеться, правда, до пояса: проверял мою спину, тыкая в разные участки палочкой и спрашивая, какие у меня ощущения в этом месте), снял кардиограмму (опять пришлось раздеваться)… Две самые противные процедуры оставил напоследок, но как бы я ни прокрастинировал — идти всё равно пришлось.       Колоноскопию мне делали пару раз, пока я лежал в больнице, поскольку у них были сомнения насчёт моего ЖКТ. В каком-то журнале читал, что, мол, для геев подобная процедура не проблема, поскольку они регулярно в себя что-то вставляют (или в них вставляют), но это неправда. Это больно прежде всего. При анальном сексе стимулируется простата, что компенсирует болевые ощущения, к тому же пенис входит только на определённую длину, и ты точно знаешь, что глубже он не войдёт. А тут… Я лично никак не мог отделаться от мысли, что эндоскоп проткнёт мне внутренности и вылезет из живота, как «чужой» в фильме ужасов.       Из кабинета я выполз разбитым, с ощущением, что в меня гвоздь вбили, но зато с пометкой, что всё в порядке, никаких полипов или — не приведи Бог! — новообразований.       Оставалась только биопсия, и обследование можно было считать завершённым. С этой процедурой я был знаком ещё ближе, чем с колоноскопией, гораздо ближе, чем хотелось бы. Помимо того, что у меня брали спинномозговую жидкость перед операциями, так ещё и анестезию вкалывали тоже в позвоночник. А учитывая, сколько уже раз во мне ковырялись хирурги, сколько приступов у меня уже было… Брр!       В процедурном меня встретил… доктор Хазама.       — Пункцию сделаю сам, — пояснил он, — ввиду специфичности вашего позвоночника, мистер Кацуки.       Лёжа на боку на кушетке и слушая, как звенит инструментами у меня за спиной доктор, я пытался собраться и подготовиться к процедуре, регулируя частоту дыхания. Если выдыхать с силой, я читал, напрягая диафрагму, то боль воспринимается не так остро. Если бы ещё можно было отключить мозг на время процедуры и не думать обо всём этом!       Хазама протёр место будущего укола спиртовой ваткой, в ноздрях защипало от едкости запаха.       — Ввожу иглу, — предупредил он, — постарайтесь не шевелиться.       Были случаи, я знал, когда не удавалось ввести иглу правильно с первого раза. Больничные страшилки о пятикратной неудаче — рекорд прямо-таки! — похаживали в сети, пугая будущих страдальцев, то есть пациентов, которым предстояла эта малоприятная, но важная процедура. В профессионализме доктора я не сомневался, так что всё получилось с первой же попытки.       — Сожмите зубы, — посоветовал доктор, заметив, что я скрючил пальцы рук и ног, когда игла входила в позвоночник. — Потерпите немного, почти закончил… Вот и всё. Полежите немного так… Ну, вы, должно быть, и без меня знаете правила?       Я что-то промычал в ответ, закрыл глаза и надрывно выдохнул.       — Завтра отдохните хорошенько, — донесся до меня голос Хазамы, — а послезавтра обсудим терапию. Результаты как раз будут готовы.       Я только двинул подбородком, как бы соглашаясь с ним.       — Можете вставать… Проводить вас до дома?       — Я сам справлюсь, — возразил я, титаническим усилием поднимая тело с кушетки. Теперь, кажется, будто и второй гвоздь вбили.       Дома я сразу же лёг в кровать, на бок, даже не раздеваясь, и мечтал, чтобы удалось заснуть вот прямо сейчас: во сне организм восстанавливается быстрее, боль проходит сама собой. Но, конечно, заснуть «вот прямо сейчас» не получалось. Анус ныл, в позвоночнике покалывало, след от укола на руке тоже подёргивало. Хотелось плакать, но не от боли, а от жалости к самому себе.       Минут через двадцать после меня вернулся Виктор.       — Юри? — позвал он, входя. — Ты здесь?       Я издал какой-то звук, только чтобы подтвердить моё присутствие.       — Юри? — Он уже садился возле меня на кровать. — Ты в порядке?       Я двинул телом в его сторону, уткнулся лицом ему в бедро и тихо захныкал, жалуясь этим хныканьем ему на все мои беды. Его рука легла мне на голову, тихо вороша волосы.       — Бедный, совсем тебя измучили, — прошептал Никифоров. — Прости, это всё из-за меня. Если бы не моё эгоистичное решение…       — Глупостей не говори! — Я приподнял голову и шмыгнул носом. — Это было наше общее решение.       — Ох, но что ещё они с тобой сделают…       Я невольно поёжился, припомнив, что говорил об операции доктор Хазама. Впрочем, подробности нам ещё предстояло узнать, да и об операции думать было ещё рано: впереди было ещё целых полгода гормональной терапии. Насущные проблемы занимали больше.       Виктор улёгся рядом, вовлекая меня в поцелуй, чтобы утешить, но мне следовало быть осторожнее и не позволить ему увлечься.       — Прости, — сказал я, останавливая его, — но мы несколько дней не сможем этим заниматься. Это была очень неприятная процедура… даже думать о сексе сейчас не могу.       Виктор кивнул и покрепче меня обнял. Я расслабился и закрыл глаза. Засыпать в объятьях любимого человека — что может быть лучше после столь изнурительного дня!