Две полоски

Первая неделя.       Через несколько дней после начала приёма таблеток я обнаружил на лице раздражение — мелкие прыщики розоватого цвета, которые, стоило их задеть, начинали чесаться. Я решил, что у меня аллергия на какой-то из компонентов принимаемых лекарств. Виктор немедленно потащил меня к доктору.       Доктор Хазама не особенно удивился, как будто ждал, что именно с такими симптомами мы к нему и придём. Изучал он моё лицо долго, подсвечивая специальной лампой-лупой, потом удовлетворённо кивнул.       — Что значит: «так и должно быть»? — прицепился к нему Никифоров.       — Гормональный всплеск. Когда обычно появляется акне на лице?       — У подростков, — припомнил я свои школьные дни.       Доктор Хазама утвердительно кивнул:       — Да, в период взросления, когда начинается ломаться голос, расти волосы на теле и прочее. Повышается уровень гормонов, происходят физиологические и психологические изменения. О чём это говорит сейчас? О том, что таблетки, которые вы принимаете, адекватно воспринимаются организмом. Анализы, я полагаю, это подтвердят.       Я потрогал щёку, поморщился:       — Вторая юность — это, конечно, хорошо, но, может быть, вы пропишете что-нибудь от раздражения? Они дико мешают бриться.       Рецепт выписывать доктор не стал, поскольку не хотел перегружать мой организм дополнительными лекарствами, но предложил заглянуть в аптеку и купить травяной сбор. Поражённые участки следовало протирать аппликатором, смоченным в травяном отваре.       — Народные средства, — сказал Виктор, распечатывая пачку и доставая оттуда спрессованный травяной брикет. — Что тут в составе? Ромашка, шалфей, подорожник…       Травы пахли очень горько и оставляли на коже желтоватый след, но метод оказался эффективным: через несколько дней прыщики подсохли, а потом и вовсе пропали. Третья неделя.       Побочные эффекты гормональной терапии проявлялись не только в виде характерных прыщиков. Я, несмотря на строгую диету и гимнастику, пополнел, вернее, округлился. Особенно заметно это проявлялось на плечах и на бёдрах. В весе я не прибавил — в объёмах, но ничего нигде не свисало, лишние сантиметры распределились по телу адекватно. Но мне это всё равно не нравилось. Виктор не возражал, считал, что я выгляжу очень даже сексуально.       Не все, впрочем, побочные эффекты воспринимались в негативном ключе. Я обнаружил, что стал очень… чувствительным: достаточно было пары прикосновений или даже мыслей о сексе, чтобы вызвать сексуальное возбуждение. Никифоров, разумеется, и против этого тоже не возражал. Расписание — «раз в неделю» — мы нарушали, как говорится, направо и налево, занимаясь любовью каждый день, а то и по нескольку раз в день. Меня это даже немножко тревожило: одержимость сексом мешала мыслить ясно и логически, а в какой-то момент я вообще понял, что ни о чём другом думать не могу.       А впереди был очередной осмотр у доктора, и я сгорал от стыда, понимая, что на осмотре непременно вскроется наше с Виктором разгильдяйство. Анализ крови в сторону, достаточно взглянуть, что с моей попой творится!       В кабинет доктора Хазамы я зашёл так, словно на экзекуцию, а не на осмотр. Доктор взглянул на меня с некоторым любопытством, потом с улыбкой предложил мне сесть на стул напротив его стола и с улыбкой же наблюдал, как я сажусь, поскольку сидеть мне было, откровенно говоря, больновато.       — Вас что-то тревожит, кажется? — проницательно спросил он.       Я густо покраснел, но решил всё-таки поговорить с ним о моей… озабоченности.       — Понимаете, в последнее время… хм… гм… наша с Виктором сексуальная жизнь… хм… гм… стала активнее… гм… я бы сказал: гиперактивной, — выжимал я из себя слово за словом. Говорить обо всём этом было стыдно. Очень стыдно.       — Полагаю, учитывая ваш семейный «стаж», этому можно только порадоваться, — заметил Хазама. — Обычно сексуальная активность снижается, а не повышается. Многие семейные пары сталкиваются с… выгоранием в этом плане. Если у вас всё активно и, разумеется, если не наблюдается принуждение… хм… вы понимаете?..       — Нет, что вы! — вспыхнул я. — Никакого принуждения… в большинстве своём.       Были у нас с Виктором, конечно, таким моменты, когда он, не слушая никаких возражений или протестов, брал меня практически силой, но всё же изнасилованием в истинном смысле этого слова такой секс назвать было нельзя: рук он мне не заламывал, всухую не брал, да и грубым особо-то не был. К тому же в последнее время это уже я никаких возражений Виктора не слушал.       — Но… гм… хм… из-за этого… нерегулярного… хм… чрезмерного… уровень гормонов теперь нестабилен? — продолжал мямлить я.       Хазама улыбнулся:       — Ну что вы! Всё происходит именно так, как и планировалось.       — Простите? — переспросил я.       — Чтобы организм начал перестраиваться, нужен как раз высокий уровень гормонов, а не низкий, так что «держать в узде» какие бы то ни было гормональные всплески — это как раз то, чего делать не следует.       — Но как же расписание? — поразился я.       — А, об этом… Лучший способ получить желаемый результат — это что-то запретить или ограничить. Как там говорится? Запретный плод сладок? Думаю, если бы в расписании было указано, что сексом вы должны заниматься не меньше пяти раз в неделю, то эффект был бы кардинально противоположный. Об этом вам не стоит беспокоиться, мистер Кацуки. Если, конечно, не переусердствовать.       Я покраснел до корней волос и, втянув голову в плечи, спросил:       — А обследование можно отложить? Мне кажется, я… несколько не в форме.       Но Хазама ответил отрицательно, и пришлось в течение получаса, пока он меня осматривал, сгорать от стыда: и засосы, и припухлости, и разрывы, разумеется, от внимательного взгляда доктора не укрылись. По счастью, внимание на этом он заострять не стал, упомянул только мимоходом, что следует увеличить количество используемой смазки — а-а, я уж совсем пунцовым стал от стыда! Прочее его вполне удовлетворило. Шестая неделя.       Вскоре я, что называется, «вошёл в форму»: похудел, но округлость в плечах и бёдрах всё ещё просматривалась.       Темп мы с Виктором несколько сбавили, хотя, признаться, секса мне хотелось ничуть не меньше, чем вначале. Причин на то было как минимум две.       Во-первых, мне увеличили физические нагрузки, так что в зале я уставал настолько, что секс стал восприниматься как утомительное дополнение к упомянутым нагрузкам.       Во-вторых, Виктор попросил тайм-аут. Да, признаться стыдно, но он был слишком «затрахан», чтобы удовлетворять меня по первому же моему требованию, и долго раскачивался. У меня свербело чаще, чем у него вставало, пришлось как-то подстраиваться друг под друга (пальцы использовать, к примеру). Но уж когда вставало — доставалось мне по полной!       — Эти гормоны тебя прямо-таки в сексуального маньяка превратили, — заметил Никифоров как-то. — Так пойдёт, и мне пора начать гормоны принимать! Или виагру.       Я бы смутился, покраснел, возразил или что-нибудь в этом духе, если бы не сидел сейчас на мужчине верхом, ритмичными движениями бёдер насаживаясь на его член и часто дыша. Виктор чуть придерживал меня за колени, дышал так же часто, как и я сам, и иногда перехватывал меня за талию, чтобы придержать на члене и подстегнуть тем самым собственное вожделение (моё подстёгивать не надо было: он очень сексуально выглядел с этим развратным румянцем на лице, с этими прилипшими ко лбу волосами).       — Ты ведь говорил, что мы должны хорошенько опыта набраться перед зачатием? — пропыхтел я, жмурясь от сосущего под ложечкой предвкушения оргазма.       Никифоров сделал резкий выпад бёдрами вверх, я подскочил на нём, окатило жаром и дрожью, на его живот закапала сперма.       — Говорил, — подтвердил он, делая несколько медленных выдохов. — Я не кончил, так что передохни немного — и продолжим. Ты ведь хочешь ещё, правда?       — Без-зумно, — выдохнул я.       «Шлюшка моя озабоченная», — кажется, пробормотал мужчина. Я вскинул брови, Никифоров засмеялся и добавил, что элемент ролевой игры. Я шлёпнул ладонью по его груди:       — Виктор!       Он закрыл глаза, продолжая посмеиваться, пощупал меня за попу, за ляжки, за грудь. Я задышал ещё чаще. Ну, прав он, конечно, как шлюшка себя и веду… Болезненная дрожь прокатилась по телу, он начал раньше, чем я снова возбудился, приподняв меня над собой за талию и глубокими выпадами бёдер беря меня. Я ухватился за его руки, заныл, застонал, крепко зажмурившись. Виктор стал входить в меня ещё резче, с оттяжкой, удерживая член внутри гораздо дольше, чем нужно — ох, как вообще можно определить, сколько должно быть это «нужно»?       — Помедленнее, — попросил — взмолился! — я. — Виктор, Виктор, Виктор…       Реплика прервалась ахами-охами: Никифоров, наоборот, задвигался ещё быстрее, так же глубоко входя, как и до этого, методично растирая головку о простату — я чувствовал всем телом, что там происходит! Пенис и мошонка снова набрякли, я накрыл их ладонью, шевеля пальцами в сбивчивом ритме, ничуть не похожем на темп фрикций…       Если бы я вёл себя так в самом начале наших отношений, интересно, не раздумал бы Виктор делать мне предложение? Я спросил у него после, Никифоров наградил меня стеклянным взглядом — устал на самом деле, поэтому и не слишком адекватно воспринимал какие бы то ни было вопросы, — и проронил:       — Какой смысл сейчас об этом говорить?       — То есть не сделал бы? — уточнил я. — Потому что получил в итоге не совсем то, на что рассчитывал?       — Боже, Юр, какие глупости ты болтаешь на ночь глядя… — выдохнул Никифоров и прикрыл глаза тыльной стороной ладони. — Или это тоже гормоны?       — Сам назвал меня шлюшкой, — пробурчал я, подтягивая одеяло на свою сторону. — А мне что думать?       — Ничего-то тебе не нравится, — заметил мужчина, — «жёнушка» тебя ведь тоже не устраивала… Ой-ёй-ёй, — тут же сказал он, потому что я опустил со всего размаху подушку ему на голову, и он теперь пытался из-под неё выбраться.       — Вечно ты надо мной издеваешься, — обиженно выговорил я. — Гормоны тут ни при чём.       — Ещё как при чём, — возразил Виктор, внимательно взглянув на меня. — Потому что раньше у тебя после секса истерик не случалось. А сейчас — самая настоящая истерика, как ни погляди. Ну, чего ты?       Я обнаружил, к своему удивлению, что он прав отчасти: не заметил даже, но из глаз накрапывало, — и поспешно вытер лицо. Никифоров со вздохом подтянул меня к себе, крепко вжимая ладонь мне в макушку:       — Это же никогда не было всерьёз, сам знаешь. Ну как тут устоять и не подначивать, когда ты прямо-таки на это напрашиваешься? Пятнадцатая неделя.       Ничто не предвещало, даже никаких симптомов не было — случился приступ. Я прибирался в доме, пока Виктор ходил на рынок за фруктами, добрался до книжного шкафа, вытянул руку с пипидастром, чтобы смахнуть пыль с верхней полки… И тут спину разломило. Я невольно ухватился обеими руками за полки и так и стоял, боясь пошевелиться. Думаю, если бы отпустил, то грохнулся бы прямо на пол.       По счастью, вернулся Виктор.       — О, — проронил он, заметив, в какой позе я его встретил, но не заметив пока, что моё лицо искажено болью, — это намёк или откровенное предложение?       — Помоги… — выдохнул я, уткнувшись лбом в полку.       — Юри! — тут же вскинулся он, выронил пакеты с покупками и бросился ко мне. — Что? Что такое? Спина?       Он по одному разжал мои пальцы, которыми я цеплялся за полки и которые задеревенели, перекинул мою руку себе через плечо и осторожно повёл к кровати, придерживая за спину. Ноги у меня тоже плохо действовали, приходилось их подволакивать. Не без труда уложив меня ничком на кровать, Никифоров сначала промазал мне спину кремом, потом принёс таблетки…       Не так уж и быстро эти таблетки подействовали, минут пятнадцать точно прошло. Жаль, что доктор Хазама запретил уколы. Я эти пятнадцать минут мучился страшно: приступ был сильный, давненько таких не случалось. Потом пришло бесчувствие.       Виктор всю ночь просидел возле меня, не сомкнув глаз и ожидая рецидива, утром привёл доктора, чтобы он на меня взглянул. Доктор Хазама казался обеспокоенным.       — Защемлённый нерв, судя по симптомам, — сказал он, выслушав Виктора. — Вы не делали резких движений, мистер Кацуки?       — Пыль протирал просто… в книжном шкафу…       Доктор взглянул на шкаф, на валявшийся возле пипидастр, на вывалившуюся с верхней полки книгу (упала, когда я цеплялся за полку, чтобы удержаться на ногах) и отчитал меня, как мальчишку:       — Голову никому не рекомендуется запрокидывать, нерв защемляется, а уж вам-то! Стремянкой для таких вещей надо пользоваться. А если бы вы потеряли сознание и голову себе разбили, или сломали что-нибудь при падении? На ровном месте можно серьёзную травму получить. С вашим-то позвоночником! Прыгать возле шкафа, пытаясь дотянуться до карниза!       Я покраснел. Виктор не слишком довольно на него взглянул, но на этот раз принял сторону доктора.       — Блин, Юри, — сказал он, — больше никуда выходить не буду. Тебя одного ни на минуту оставить нельзя!       Доктор Хазама при этих словах, как мне показалось, взглянул на Никифорова пристальнее, чем того заслуживала эта ремарка. К чему бы это? За четыре недели до операции.       — Что-о?! — едва ли не угрожающе протянул Виктор. — То есть как это я не смогу ухаживать за Юри после операции?!       Мы с Виктором сидели в кабинете доктора Хазамы, обсуждали предстоящую операцию и послеоперационное лечение — самое время.       — У вас нет медицинского образования, — спокойно сказал в ответ Хазама.       — Да я побольше вас о состоянии Юри знаю! — вспыхнул Никифоров.       — Возможно. Но врач здесь я. И к моему пациенту я вас не подпущу. Этим должны заниматься квалифицированные специалисты, а не дилетанты.       — Возмутительно! Слышать это от того, кто… — начал Виктор и, вероятно, упомянул бы, что у доктора нет лицензии, но я двинул ему коленом, и он неохотно замолчал.       — Впрочем, могу предложить вам вариант, который вас, я полагаю, устроит, — прищурившись, добавил Хазама. — Если вы получите сертификат, удостоверяющий, что вы прошли специализированные курсы, то ваше пребывание в палате пациента моего медицинского центра будет вполне законно.       С этими словами доктор придвинул по столу в нашу сторону какую-то бумагу. Виктор тут же вцепился в неё:       — Курсы? В Вакаяме? Четырёхнедельные? Что?! Минутку, это же будет означать, что нам с Юри придётся на четыре недели расстаться? Целый месяц не увидимся? Мы так надолго никогда не расставались…       — Вам это пойдёт на пользу, — возразил Хазама. — Впрочем, решать вам. Но без этого сертификата я вас к вашему супругу не подпущу и на пушечный выстрел.       Никифоров состроил мрачную мину, но согласился.       — А теперь, если позволите, я бы хотел поговорить с вашим супругом наедине, — с улыбкой обратился к нему Хазама. — Врачебная тайна, видите ли.       — За дверью подожду, — буркнул Никифоров.       Когда дверь за ним закрылась, доктор Хазама позволил себе ещё одну улыбку, на этот раз в ней усматривалось удовлетворение, что всё вышло так, как вышло, и, вероятно, как планировалось.       — К чему такая принципиальность? — спросил я. — Дело, как мне кажется, совсем не в сертификате.       — Видите ли, — ответил доктор, — мистер Никифоров вас чрезмерно опекает, и эта гиперопека не всегда идёт на пользу. Вам нужно побыть одному, решить для себя, хотите ли вы этого на самом деле или всего лишь поддались влиянию вашего супруга. Эта операция — очень ответственный шаг. Что угодно может произойти, методы ведь не апробированы, вы же знаете. И я хочу, чтобы вы, оставшись в одиночестве на эти четыре недели, как следует над этим подумали. Трезвые размышления. Ваши личные, мистер Кацуки.       — Но ведь… да нет же, мы оба этого хотим. Инициатива была Виктора, но я полностью с ним согласен.       — Но операцию-то делать вам будут, а не ему, — возразил Хазама. — Вам это нужно, мистер Кацуки. Вы предпочитаете не думать об этом, но вам определённо нужно остудить голову и взвесить все за и против. Пока не поздно. Знаю, я получу миллионный гонорар, и говорить подобные вещи мне не резон, но я обязан предупредить вас, поскольку я, прежде всего, доктор, а уже потом бизнесмен.       Доля правды в его словах, конечно, была. Без Виктора я бы на это не решился. Но так ли я легко поддавался чужому влиянию, как говорил доктор?       — Хорошо, — сказал я вслух, — я хорошенько всё это обдумаю, пока Виктора не будет. Но вряд ли наше решение изменится.       — «Наше», — с улыбкой повторил Хазама, — а я ведь спрашивал о вашем.       Я вспыхнул. Мы давно были с Виктором единым целым, но не говорить же о таких вещах доктору?       — На досуге прочитайте, — сказал Хазама, протянув мне толстенькую папочку. — Это о предстоящей операции и послеоперационной терапии.       — Ну? — спросил Никифоров, когда я вышел из кабинета. — И о чём вы говорили?       — Да так, по мелочам, — мотнул я головой, — ничего такого. Когда уезжаешь?       — Через полчаса, — недовольно ответил Виктор. — Исиномаки объявился, сказал, что катер скоро будет. Довезут прямо до места. Чёрт, не нравится мне эта затея! Как ты будешь тут один, без меня?       Я рассеянно взглянул на него, размышляя, прав ли был доктор, утверждая, что Виктор меня чрезмерно опекает. В последнее время он от меня ни на шаг не отходил.       — Но вот когда я с этой бумажкой вернусь, ему со мной считаться придётся, — пригрозил Никифоров кабинету доктора. — Четыре недели! Подумать только, четыре недели! Как же я без тебя… Юри?       Я осознал, что эта опека, о которой говорил Хазама, нужна была не мне, а самому Виктору. Это «мы», которым являлись я и Виктор, предполагало, что я без него или он без меня — равнозначны. Я давно для себя определил, что я никто и ничто без Виктора, и, кажется, в его случае всё было точно так же.       — Да ладно, — сказал я, легонько ткнув кулаком ему в грудь, — отдохнёшь от меня немного. Сам же признавался, что я тебя «заездил»…       — Я другое слово употребил, — ухмыльнулся Никифоров.