Две полоски

      Четыре недели без Виктора тянулись долго.       Если подумать, то мы никогда не расставались дольше, чем на неделю. После свадьбы, я имею в виду. А даже если и расставались, то всегда были на связи: как бы ни был Виктор занят, он выкраивал минутку, чтобы позвонить; & vice versa.       На Огоне дела обстояли иначе. Поскольку тут была лишь внутренняя связь, то, разумеется, ни я не мог позвонить Виктору, ни он мне. Или нас хотели заставить поверить в это — в то, что связь с внешним миром отсутствует. В больнице был интернет, но его можно было использовать лишь в режиме просмотра: ни комментариев оставить, ни сообщение послать. Работал он в строго определённое время, и к компьютеру всегда была порядочная очередь из островитян. С назначенным распорядком времени у меня, чтобы стоять в очереди, не было.       Я не слишком волновался, но, поскольку был скорее пессимистом, чем наоборот, то дурные мыслишки иногда в голову приползали из закоулков разума. Вакаяма была бесконечно далеко отсюда, казалось, на другом конце света, но это всё же была Япония. А Япония — это землетрясения в любой момент, тайфуны в самый неподходящий… Вспоминая, насколько мы были «удачливы» с природными катаклизмами и техногенными катастрофами (я о крушении поезда и о цунами в Таиланде говорю)… Лучше не думать о подобном, чтобы не «притягивать» неприятности в реальность! Но не думать я не мог, а это в свою очередь не могло не отразиться на моём общем состоянии.       Доктор Хазама мою нервозность подметил. Помимо того, что он был отличным хирургом (в этом мне ещё предстояло убедиться), он был ещё и неплохим психологом. После очередного осмотра он усадил меня в кресло напротив и заставил выговориться.       — Кажется, — заметил он проницательно, — моим решением отправить вашего супруга на курсы я вытолкнул вас за пределы «зоны комфорта».       — Почему вы так решили? — поморщился я. Его слова отвечали моим собственным мыслям.       — Вы нервничаете. Похоже, вы порядочное время уже не расставались так надолго. Я прав?       Я утвердительно кивнул, но возразил:       — Я не нервничаю.       — Тогда сомневаетесь?       — В чём? В Викторе? — приподнял я брови. — Нет, доктор, если вы говорите об изменах, то мы давным-давно уже всё это прошли. Я ничуть не боюсь отпустить его хоть за тридевять земель.       — Тогда, быть может, в самом себе?       — То есть? — нахмурился я.       — Боитесь? Предстоящей операции? Вы уже прочли тот материал, что я дал вам, верно?       Я почувствовал себя неуютно. В папке, которую доктор Хазама вручил мне перед отъездом Никифорова, было очень подробное, едва ли не пошаговое описание операции, а ещё перечень возможных осложнений. Я прочёл от корки до корки, даже несколько раз, то и дело заглядывая в словарь, чтобы выяснить значение того или иного термина. После этого я чувствовал непрекращающуюся тошноту: стоило мне подумать об операции — начинало тошнить.       — Конечно, боюсь, — неохотно признался я. — Лучше бы мне этого вообще не читать, а узнать обо всём постфактум.       — Но вы до сих пор не передумали, — уточнил Хазама. — Несмотря на то, что всё происходящее — один сплошной эксперимент?       — Если бы я передумал, тогда бы и эти полгода терапии коту под хвост, — неохотно сказал я, — и полгода без фигурного катания… Слишком много принесено в жертву, чтобы взять и передумать.       — Но вы готовы…       — К последствиям?       — …к тому, что после операции уже вряд ли сможете вернуться в фигурное катание?       По загривку у меня побежал холодок.       — Думаете, не смогу восстановиться? — буркнул я, крепко стискивая колени руками.       — Думаю, окажетесь в инвалидном кресле, — прямо ответил Хазама. — Если всё получится, то вам придётся девять месяцев выдерживать колоссальную нагрузку на позвоночник. Я допускаю вероятность того, что придётся добавить штифтов к уже имеющимся, если межпозвоночные диски начнут смещаться, но очень надеюсь, что после, а не во время. Давайте смотреть на ситуацию объективно, мистер Кацуки. Что для вас важнее? Фигурное катание или ваша семья? Нужно загодя расставить приоритеты. Полагаю, вы бы предпочли бегать за вашим будущим ребёнком по травке где-нибудь в городском парке, а не наблюдать за ним из инвалидного кресла или, чего доброго, будучи прикованным к постели. Да и для вашего супруга такой вариант развития событий был бы предпочтительнее.       Я запрокинул голову на спинку кресла:       — Да у вас прямо талант убеждения, доктор Хазама… Чёрт, но я всё ещё не могу себе представить то будущее, о котором вы так уверенно говорите!       — Вы о ребёнке или об инвалидности? — уточнил Хазама.       — О возможности стать инвалидом я узнал в первые же дни после первой же операции, — возразил я, — этот дамоклов меч надо мной уже десять лет висит.       — Но, поскольку фигурное катание было вашим икигаем, то вы презрели возможные риски, — проницательно добавил доктор. — Снимаю шляпу, мистер Кацуки, но, кажется, пришло время перестать ребячиться и начать вести себя рассудительно.       «Сам знаю», — подумал я.       — По деталям операции у вас есть вопросы? — возвращаясь к исключительно деловому тону, спросил Хазама. — Если какие-то нюансы показались вам непонятными, то я могу объяснить.       Я поморщился, опять почувствовал тошноту, но всё же задал вопрос, который меня интересовал:       — Шрамы на животе будут слишком… заметны?       Доктор приподнял брови:       — Шрамы на животе? Их вообще не будет. Пойдём снизу, как я и говорил, основной разрез пройдёт по промежности. В животе сделаем только несколько проколов, чтобы ввести лазеры для спайки… Не буду загружать вас техническими деталями, но шрамы от этих проколов рассосутся за пару месяцев. Максимум что может остаться — белые пятнышки на коже. Насчёт шрама в промежности… Полагаю, он будет не так уж и заметен, учитывая месторасположение.       — А та штука, которую вы в меня поместите… уже готова? — с запинкой поинтересовался я.       — Искусственная матка? Да, мы уже «вырастили» её, но по этическим причинам её я вам демонстрировать не буду. Выглядит неприглядно, а люди обычно не хотят смотреть на… собственные — или будущие собственные — потроха. Простите за терминологию, я всего лишь намеревался говорить с вами откровенно.       Я невольно коснулся живота рукой:       — Но… она же туда поместится? В материалах ничего не было об этом, но… вам придётся что-то лишнее отрезать, чтобы её туда запихнуть?       — Мистер Кацуки! — со смехом сказал Хазама. — Человеческий организм — поразительная штука, в нём нет ничего лишнего или бесполезного, даже если на первый взгляд кажется, что есть. Давайте я не буду вдаваться в детали. Врачебная тайна — давайте назовём это так. Что я буду или не буду отрезать — вас это волновать не должно. Всё, что вы должны сделать, — это настроиться на операцию и, желательно, в позитивном ключе. Это тоже важно.       — Я постараюсь, — сказал я.       — Уж постарайтесь… Да, чуть не забыл: в больницу вас положим через три недели. Последние штрихи, так сказать, ещё парочка обследований и всё в том же духе. Не забудьте собрать сумку с вещами, как-то: предметы личной гигиены, сменное бельё… Ну, вы в госпитализации профи, так что, думаю, и сами знаете, что к чему.       Я невольно засмеялся. Несмотря на заявление доктора, что я «профи», в больницу я обычно попадал с бухты-барахты, а уже потом Виктор приносил мне необходимое. Всё всегда случалось слишком внезапно, чтобы хоть к чему-нибудь подготовиться. Пожалуй, это была первая в моей жизни запланированная госпитализация (не считая походов к дантисту).       После я ещё долго размышлял над тем, что сказал мне доктор Хазама.       Будущее представлялось туманным, но я совершенно точно знал, что не хочу причинить боль Виктору, а если бы я получил инвалидность, то это непременно причинило бы ему боль. К тому же мне не хотелось, чтобы он тратил драгоценное время жизни на уход за «овощем», в который я с большой долей вероятности мог бы превратиться, случись ещё одна серьёзная травма.       Отпустить фигурное катание было нелегко, но я уже знал, что сделаю это: уже давно не оно было моим икигаем!       Но в роли отца — или матери?! — я себя представить всё ещё не мог. Об этом рано было думать, конечно, стоило озаботиться предстоящей операцией и тем адом, что ждёт меня после неё. Я уже неоднократно на своей шкуре испытал «прелести» послеоперационного периода, но в этот раз стоило ожидать более серьёзных последствий.       Виктор должен был вернуться в тот же день, я знал, в который меня положили в больницу, только к вечеру. Я попросил перенести госпитализацию, чтобы я мог встретить его, но доктор Хазама мне отказал.       — Видите ли, до операции всего пять дней. Я бы хотел избежать ненужных рисков, — строго сказал он.       — Простите? — не понял я.       — Ваше reunion наверняка будет… вы понимаете?.. — Он сделал паузу, а я вспыхнул, поскольку понял, на что он намекал. — Вот именно, вы и сами знаете, к каким последствиям это приведёт. А в больнице, я полагаю, придётся вести себя сдержанно. По крайней мере, надеюсь на это. Мне бы не хотелось запрещать вашему супругу навещать вас, но…       — Думаю, — чуть улыбнулся я, но краска всё ещё играла на лице, — теперь запретить вы ему не сможете, раз уж он приедет с медицинским сертификатом?       — Ох, чёрт, — рассеянно отозвался Хазама, — действительно. Что ж, тогда остаётся полагаться на вашу сознательность, мистер Кацуки.       Я был не слишком уверен, что мне удастся обуздать Виктора, но всё же пообещал доктору, что подойду к этому со всей ответственностью, и в назначенный день, с утра пораньше, собрал сумку, чиркнул для Виктора записку, что меня госпитализировали, и препоручил себя в руки доктора Хазамы и Флоренс.       Палата, предназначенная для меня, была на том же этаже, что и кабинет доктора Хазамы. Тут, по словам медсестры, располагались пациенты с особенно серьёзными диагнозами, ну и я. Это была просторная палата премиум-класса, с ванной и санузлом — справа от койки, с медицинским оборудованием (дефибриллятор, аппараты для искусственной вентиляции лёгких и прочее) — слева. Койка была современная, с поднимающимся в положение кресла изголовьем, и достаточно низкая, чтобы не испытывать проблем с самостоятельным подъёмом с кровати.       Я переоделся в больничную рубашку, надел медицинский браслет, вещи разложил в шкаф.       Через двадцать минут за мной пришла Флоренс. Должны были сделать ещё несколько анализов, финальные штрихи, так сказать, в том числе УЗИ области таза. Заняло порядочно времени, Хазама ещё обмолвился, что день накануне операции я должен проголодать, можно будет пить лишь воду, а ещё нужно хорошенько прочистить кишечник. В общем, немало меня ещё ждало неприятных процедур!       После я вернулся в палату, переступил через порог и… оказался в руках Виктора. Он подхватил меня, крепко целуя в губы, даже приподнял.       — Виктор! — выдохнул я, хватаясь за его шею руками. — Ты вернулся уже?       Он был встревожен до чёртиков, несмотря на жаркое приветствие.       — Что случилось? Почему ты в больнице? — забросал он меня вопросами. — Прочёл записку, даже вещи распаковывать не стал, сразу сюда помчался. Ты похудел. Ты заболел? Какие-то осложнения?       Говоря это, он то и дело поправлял лезущие в глаза, отросшие за эти четыре недели волосы.       — Успокойся. Ничего со мной не случилось. Это всего лишь финальное обследование перед операцией, — сказал я, погладив его по щеке. — Неделю я должен провести здесь, под наблюдением. Всего-то.       Никифоров издал вздох облегчения, опять сгрёб меня в охапку и прижал к себе. Кажется, зря я волновался: о сексе мужчина точно не думал.       — Курсы успешно закончил? — спросил я, когда он меня отпустил.       — А то! — ухмыльнулся он. — Ничего нового, я всё это и так прекрасно знал.       И он опять отмахнул волосы с лица.       — Тебе бы подстричься, — заметил я.       Виктор прошёлся по палате, пошарил в ящике стола, достал оттуда ножницы:       — Вот ты меня и подстрижёшь. Запрёмся в ванной, чтобы не застукали.       Я невольно засмеялся. Это «чтобы не застукали» прозвучало ребячески, больше подошло бы для ситуации с сексом украдкой, но уж точно не со стрижкой. Но мы всё-таки заперлись в ванной, Виктор сел на закрытый стульчак, и я постарался подровнять его пряди.       — Какой же ты упрямый, — сказал я, щёлкая ножницами. — Ведь мог бы и в парикмахерскую сходить. Ты вообще никогда не будешь стричься, как полагается?       — Вообще никогда, — подтвердил Никифоров и уткнулся мне лицом в грудь. — Ох, как же я по тебе скучал… Эти четыре недели были сущим мучением!       — Виктор, я так тебя достричь не смогу… Виктор?       Он долго сидел, ни на что не реагируя. Я даже решил было, что он задремал.       — …надышаться тобой, — невнятно пробормотал он, крепко сцепляя руки вокруг моей талии.       — Что? — переспросил я.       Он покачал головой, отстранился и позволил мне достричь его. Когда его волосы приобрели более-менее привычный вид, я ладонями стряхнул состриженные волоски с его плеч в ванную. Мужчина запустил пятерню в волосы, взъерошил их:       — Ну, совсем другое дело. А теперь…       — Виктор!!!       Он опять притянул меня к себе, жадно хватая мой рот губами. Я замычал, делая странные телодвижения: то ли отстраниться пытался, то ли ощупывал его тело, чтобы удостовериться, что он здесь, со мной. Тело наполнилось сладостью, сплетающиеся языки слишком быстро подстегнули возбуждение: у меня встал через полсекунды. Рука Виктора скользнула мне под рубашку, задрала край и занялась моим пенисом.       — Нет… нельзя… нет… — отрывисто проговорил я, но из головки уже полетели в сторону умывальника белые брызги, а голова отказывалась ясно соображать.       Я уцепился за плечи мужчины, шумно дыша и иногда вскрикивая: его ладонь сжимала мой член достаточно крепко; наполненный кровью, он ныл и посылал импульсы по всему телу. Три ли четыре всплеска спустя он заныл ещё сильнее, полностью опустошённый. Я со стоном постучал ладошкой по плечу Виктора:       — Всё, всё, хватит…       Мужчина чуть ослабил пальцы, продолжая двигать ладонью вверх-вниз, помассировал головку, спустился ниже и подхватил в горсть мошонку, ощупывая яички. Это доставляло болезненное удовольствие, но всё же лучше бы он совсем прекратил. Я высвободился из его объятий, дёргая край рубашки вниз:       — Хватит, правда… боже, как ноет… ой…       Я сдвинул колени, прижимая член ляжками. Но отходить было некогда, стоило заняться Виктором: у него тоже была эрекция, и он мог бы запросто меня прямо тут, я бы и пикнуть не успел. Лучше самому проявить инициативу. Я вцепился в его ширинку, дёргая её, чтобы поскорее расстегнуть. Под ней было так твёрдо и горячо, что замок едва не расходился.       — Юри? — казалось, удивился Никифоров.       Я расправился с ширинкой, потянул с мужчины джинсы вниз, бельё — туда же и, бухнувшись на колени перед ним, взял его пенис в рот, тут же начиная сосать. Виктор охнул, переступил ногами и шмякнулся обратно на закрытый стульчак. Я почувствовал, что рука его легла мне на затылок, направляя. Минеты я Виктору делал иногда, но все они и вполовину не были такими страстными и буйными, как этот. Пожалуй, со стопроцентной уверенностью можно сказать, что это был минет минета ради. Из головы даже выветрилось, почему я его начал делать.       Никифоров, несмотря на возбуждение, продержался довольно долго, губы у меня успели распухнуть, язык — устать. Тем слаще было получить «награду». Я почти удачно проглотил всё, что полилось мне в рот, долго ещё по инерции водил языком по головке — Виктор через раз вскрикивал уже, — потом подался назад, задыхаясь и едва справляясь с жаром, нахлынувшим и расползающимся от лица вниз по шее. Голова немножко кружилась. Я потрогал языком угол рта, пощипывало, вытер слюнявый подбородок. Виктор запрокинул голову, ухватившись рукой себе за колено. Бёдра его чуть подрагивали тремором, пенис тоже.       — Придётся тебе удовольствоваться этим, — сказал я, уткнувшись лицом ему в колени, — сексом нам нельзя сейчас заниматься.       — Да ты шутишь, — отозвался он, всё ещё тяжело дыша, — это же было просто потрясающе!       Надо было бы подумать о том, что доктор Хазама мог зайти в палату — он и собирался, — но голова у меня была заполнена десятками воздушных, схлопывающихся шариков. Никифоров опомнился раньше, подтянул джинсы, за плечи поднял меня с пола.       — Надо бы прибраться тут, — заметил он, окинув взглядом «поле битвы». — Иди, ложись, я этим займусь.       Я послушно вернулся в палату, улёгся на койку, натягивая одеяло до самого подбородка. Запоздалое чувство стыда за собственное поведение разлилось краской по лицу.       И надо же было в этот самый момент войти доктору Хазаме! Он выгнул бровь, скользнув по мне быстрым взглядом, повернул голову на звук воды в ванной.       — Ваш супруг вернулся, я полагаю? — спросил он, скрыв улыбку.       — Д-да… только что… — промямлил я и полез ещё глубже под одеяло, тем самым наверняка лишь упрочивая его подозрения (или предположения).       Виктор вышел из ванной, вытирая руки полотенцем, невольно споткнулся на пороге, увидев Хазаму, но тут же быстро прошёл к своему пиджаку, который он до этого снял и кинул на стул, пошарил в карманах и на вытянутой руке продемонстрировал доктору полученное на курсах свидетельство.       — Полагаю, теперь нет возражений по поводу моего присутствия в палате вашего пациента? — осведомился он.       Хазама улыбнулся одним углом рта:       — В другой раз не забудьте надеть халат… и застегнуть ширинку, — и вышел.       — Чёрт! — ругнулся Виктор, хватаясь за джинсы спереди.       Полная катастрофа! Я закрыл лицо руками:       — Ох, кошмар… стыдно…       — Ничего мы такого ведь не сделали, — возразил Никифоров, прыгая на месте и дёргая замок, который отчего-то заело. — Мы женаты, в конце-то концов. Разве муж не должен выполнять свой супружеский долг по первому же требованию жен…       И он вполне удачно уклонился от подушки, которой я в него запустил.