Две полоски

      Доктор выпроводил Виктора из палаты после вечернего обхода, ссылаясь на то, что пациенту, то бишь мне, нужен полноценный сон в восемь или даже десять часов, чтобы набираться сил перед операцией. Никифоров как-то слишком легко с ним согласился, даже подозрительно. Я-то думал, что он будет апеллировать к полученному свидетельству: мол, имеет право находиться в больнице в любое время, наравне с медперсоналом. Они вышли, но пару часов спустя возле двери раздалось шебаршение, и Виктор просочился в палату, на цыпочках крадясь к койке. Думал, вероятно, что я уже заснул, и не хотел меня будить.       — Как ты сюда пробрался? — спросил я, разумеется, и не думавший спать. — Дежурные тебя не турнули?       Ночная смена, я знал, строго следила за тем, чтобы пациентов не тревожили в не отведённое для посещений время.       — По пожарной лестнице, — сообщил Виктор и гордо продемонстрировал мне порванные сзади джинсы. — Темно уже, зацепился за что-то.       — А фонариком воспользоваться? — строго спросил я, разворачивая мужчину спиной ко мне, чтобы взглянуть, не ободрал он себе вместе с джинсами ещё и кожу. Обошлось.       — Заметил бы кто-нибудь, — возразил Никифоров, ложась на край койки.       — Доктор рассердится, — предупредил я, с удовольствием обвивая руками его локоть и прижимаясь лицом к его предплечью. После четырёхнедельной разлуки, как и говорил Виктор, нужно было «надышаться» друг другом. От этого я бы больше сил набрался, даже чем от двенадцатичасового сна.       — Ночью уйду потихоньку, когда заснёшь, — успокоил меня Никифоров. — Да и вообще… полное право имею тут находиться: даже бумажка с печатью есть!       — Так и знал, что ты это скажешь, — тихо засмеялся я.       Утром, когда я проснулся, Виктора в палате уже не было. Он пришёл чуть позже доктора Хазамы. Не знаю, догадывался доктор о чём-нибудь или нет, но вслух он ничего не сказал. Полагаю, он уже должен был понять, что за человек Виктор, и просто закрывал на многое глаза. Но накануне операции Никифоров категорично объявил, что остаётся в моей палате на всю ночь, и тут уже Хазама ничего не возразил, что тоже не могло не показаться странным.       Моё «накануне» было занято не слишком приятными процедурами. Я, как и было предписано, весь день пил только воду, но есть мне и не хотелось: у меня был настоящий мандраж. Я раз двадцать в туалет сбегал, так что сделанная впоследствии клизма была даже лишней. Когда я лёг спать, в животе бурчало, но я не знал, от голода это или от страха. Всю неделю я хорохорился, бодрился, но в самый последний момент притворяться, что ничуть не боюсь, я уже физически не был способен. Ох, не нужно мне было читать ту папку! Сказал бы доктору, что прочёл… Блаженны несведущие.       Виктор открыл мне объятья, я забился в них, как цыплёнок под крыло наседки.       — Боишься? Может, стоит…       — Нет, — прервал я его, отлично понимая, что он скажет, — мы уже слишком далеко зашли, чтобы отказываться. Мне только ещё пару часов до сна перемыкаться, а завтра я уже успокоюсь. Ты ведь знаешь, как это бывает.       Не спал я долго. В голову лезли разные мысли, в большинстве своём далеко не радужные. Виктор тоже спал плохо: ворочался, постанывал. К утру я ничуть не успокоился, но хотя бы смог притвориться, что не боюсь. Не хотелось никого тревожить.       Доктор Хазама зашёл в палату на час раньше утреннего обхода, — а операция была запланирована через час после упомянутого обхода, — как всегда строгий, подтянутый, но несколько бледный. Думаю, некоторое волнение испытывал и он, но доктору не пристало выказывать это при пациентах, поэтому он успешно притворялся, успешнее меня. Он спросил о моём самочувствии, пощупал мне пульс и чуть дёрнул бровью, отсчитывая количество пульсаций (сердце у меня колотилось как бешеное!), потом задал ещё парочку общих вопросов и, спохватившись, сообщил, что перед операцией нужно выбрить лобок и промежность.       Виктор при слове «операция» весь подобрался, Хазама повернулся к нему и объявил:       — Ну, вас-то я в операционную не пущу. Бумажки бумажками, шутки шутками, а операция такого плана — дело серьёзное. У нас не будет времени возиться ещё и с вами, если вы, к примеру, грохнетесь в обморок. Да и вообще вам на это глядеть не стоит.       Никифоров одарил доктора бледным взглядом, а мне показалось, что он и без того в любой момент может в обморок грохнуться. Волновался он не меньше моего!       — Всё будет в порядке, Виктор, — сказал я, тронув его за руку.       — Сколько будет длиться операция? — безжизненным голосом спросил он у доктора.       Тот сделал неопределённый жест:       — Планируем управиться за восемь-десять часов, если не возникнет осложнений в процессе.       На этом я отправился в ванную бриться и разговор их слушал оттуда.       — «Осложнений»? — трепыхнулся Никифоров.       — Кровотечения, к примеру, — пояснил Хазама и, обернувшись к вошедшей Флоренс, скомандовал: — Вколите-ка господину Никифорову что-нибудь тонизирующее. Он неважно выглядит.       — Я в порядке, — бледно возразил Виктор.       — Мне так не кажется. Да и супругу вашему тоже. Не дело волновать его перед операцией. Готово? Отлично, — кивнул Хазама.       Виктор, морщась, потёр предплечье, куда медсестра воткнула иголку:       — В этом не было необходимости. Нервы просто шалят. Десять часов, вы сказали? Это довольно серьёзная нагрузка на мозг.       — Мы используем щадящие препараты, — возразил Хазама. — Но вот для вас это, действительно, будет серьёзная нагрузка на психику. Ожидание, я имею в виду.       — Я привык, — прежним, бледным тоном ответил Виктор, — это не первая операция в нашей жизни.       Я к этому времени успел пару раз порезаться, потому что кожистые складки пробривать было неудобно, но в целом можно сказать, что с задачей справился. Порезы залепил кусочками туалетной бумаги, чтобы не кровоточили.       — Мистер Кацуки? — окликнул меня доктор. — Вы готовы?       — Да, сейчас, минутку… — отозвался я. Вышло какое-то блеяние, а не ответ.       Я посмотрел в зеркало, похлопал себя по щекам, чтобы вернуть краску на лицо, и вернулся в палату.       — Вы пока переодевайтесь, — сказал мне доктор, — а мы вас за дверью подождём.       Флоренс оставила мне больничную рубашку; она завязывалась на спине верёвочками, сзади всё открыто было, в таком виде щеголять перед чужими людьми я бы не рискнул, так что сверху напялил ещё и больничный халат. Необходимости в этом не было: доктор подготовил кресло-каталку. Я бы прекрасно добрался до операционной и на своих двоих, но он настоял, чтобы я сел в кресло. Флоренс между тем быстро поставила мне какой-то укол, я растерянно оглядел всех присутствующих: лица поплыли перед глазами, тело стало ватным.       — Я хотя бы до операционной его довезу, — как из бочки донёсся до меня голос Виктора.       Сознание чуть прояснилось, когда я уже оказался на операционном столе, напоминавшем гинекологическое кресло. Врачи звенели инструментами, подключали ко мне разные провода, зафиксировали мне щиколотки ремнями — что-то новенькое, раньше меня к операционному столу ещё не привязывали! Возле меня появился доктор Хазама, уже в маске.       — Вы, надеюсь, меня без наркоза резать не будете? — еле ворочая языком, спросил я. — Укол уколом, но я пока в сознании.       — Глупостей не говорите, — спокойно прервал меня доктор и надел мне на лицо кислородную маску. — Ну-ка, сделайте глубокий вдох. Ещё, ещё, ещё…       На пятом или шестом я отключился.       Должно быть, мне что-то снилось. Обычно, когда я был под наркозом, сны не приходили: я проваливался в небытие, в пустоту или в темноту, а потом так же неожиданно выныривал оттуда обратно в сознание. В этот раз что-то снилось, правда, я потом так и не смог вспомнить, что именно, но осталось впечатление, что это был очень долгий сон. Очухивался я от него тоже, казалось, бесконечно долго.       — Ну, наконец-то, проснулись! — раздался надо мной глухой, как из бочки, голос доктора Хазамы.       В первые секунды видел я нечётко — в два раза хуже собственной диоптрии, не меньше, — потом перед глазами несколько прояснилось. Доктор в маске наклонился надо мной:       — Как вы себя чувствуете, мистер Кацуки?       — Как будто у меня между ног торпеда взорвалась, — выдавил я, с трудом справляясь с подступившей к горлу тошнотой.       Хазама это заметил, подставил полоскательницу, меня вытошнило. Рвать было особенно нечем, сплошная желчь, смешанная с беловатой пеной слюны.       Было больно. Кажется, никогда ещё после операций я не просыпался в таком состоянии: наркоз, который я плохо переносил, отходил медленно, по крупицам возвращая болевые ощущения. Сейчас всё было не так. Тело буквально взрывалось болью, от которой хотелось — без преувеличений! — кричать: острая боль между ног, как будто меня в этот самый момент живьём резали, непонятного рода боль в животе, в нескольких местах — чувствовал очаги боли, когда дышал. Не последствия наркоза. Эффект от анестезии, кажется, закончился давным-давно.       — Сколько я спал? — додумался спросить я, скрипя зубами.       — Три неполных дня. Я уже начал волноваться: похоже было на лёгкую кому. Не рискнул будить вас препаратами, положился на внутренние механизмы… Потерпите минутку, сейчас подключу вам капельницу с седативным раствором…       Я, как мог, осмотрелся. Лежал я в своей палате, в не слишком удобной позе: ноги были разведены, полусогнуты, под колени были впихнуты тканевые валики, чтобы зафиксировать положение. Кажется, плотный бандаж в области таза. Из живота — прямо из живота! — торчала какая-то непрозрачная трубка, привинченная к пластиковому мешку, который был приклеен пластырями к боку. Оттуда, кажется, слышалось какое-то фырчанье или бульканье (если это только не был звук моих собственных лёгких).       — Что это? — с отвращением спросил я.       — Катетер для вывода из пищевода отходов жизнедеятельности. Кормить вас пока через вену будем. Потуги могут негативно сказаться на швах, или может открыться кровотечение. Я бы попросил вас даже не кашлять, если это возможно. Хотя, вероятно, не получится.       «Не получится», — мысленно согласился я, с трудом сдерживая кашель. Отчего-то после хирургического вмешательства непременно хотелось кашлять. От покашливания стало только больнее. Я стиснул зубы ещё крепче — когда уже подействует раствор, который начал по капле капать мне в вену! — и спросил:       — Виктор?       — Отправил его мыться и завтракать, — ответил доктор Хазама, оставляя капельницу в покое. — Ну вот, сейчас вам станет полегче… Он за эти дни весь извёлся. Ну, тревоги тревогами, но санитарный режим нужно всё-таки соблюдать. Ему бы не мешало себя в порядок привести, но он меня, конечно, не слушает, так что попрошу вас, мистер Кацуки, повлиять на вашего супруга: если не отоспится, придётся его в больницу положить. С нервным и физическим истощением. А идти домой он категорически отказывается.       Я моргнул в знак согласия, говорить отчего-то становилось сложнее. Препараты начали действовать?       Дверь открылась.       — Юри?! — раздался едва ли не вопль Виктора.       — Маска! — напомнил Хазама, делая предупредительный жест рукой.       Мне и одного взгляда хватило, чтобы понять: Виктор в очень плохом состоянии. Он осунулся, под глазами были синяки, лицо — в порезах (неаккуратно, торопливо брился), седина в волосах проступила чётче. На нём был белый халат нараспах, маска висела, зацепленная за одно ухо, и теперь он пытался надеть её как надо, но руки тряслись.       — Успокойтесь, сядьте, — отрывисто приказал доктор. — Мистер Кацуки пришёл в себя, состояние стабильное, операция прошла успешно. Сядьте, мистер Никифоров. В самом деле!       Виктор рухнул на стул, со скрипом двигая его к койке, осторожно сжал мою ладонь. Руки у него были холодные.       — Я в порядке, не волнуйся, — проговорил я, силясь улыбнуться, но боль ещё была слишком сильна, чтобы вышла натуральная улыбка, так что Никифоров нисколько мне не поверил.       — Ты три дня в себя не приходил, как я могу не волноваться? — возразил мужчина, раздражённо дёргая маску, чтобы она лучше легла на челюсть.       Доктор Хазама улыбнулся и вышел.       — Больно?       — Очень.       Пальцы на моём запястье конвульсивно сжались. Я увидел, что бровь Виктора задёргалась невралгией, а ещё заметил, что глаза у него красные, капилляры проступили почти по всей поверхности белков.       — Тебе нужно отдохнуть, Виктор, — с тревогой сказал я. — Видишь, я в порядке? Иди домой, поспи хотя бы пару часов. Ты ведь совсем не спал эти три дня?       — Да разве я смог бы! — отозвался он, потерев глаза тыльной стороной кисти. — Ты ведь мог в любую минуту проснуться… или не проснуться, — глухо добавил он. — Мне ничего не говорили, сам подслушал, что симптомы на кому похожи. Как тут можно спать? или есть? или… жить?.. И всё равно момент пропустил… Почему первым, кого ты увидел, должен быть именно доктор?       — Ну, потому что так и полагается… Хотя, если уж начистоту, то первым я увидел потолок, так что твои тревоги — не понял, правда, какие — напрасны. О чём это ты, Виктор? Почему так непременно нужно было, чтобы первым я увидел именно тебя? — не без любопытства спросил я. И не без некоторой тревоги: вдруг из-за нервного перенапряжения у Виктора возникла какая-нибудь навязчивая идея?       Никифоров смутился.       — Да глупости, сам понимаю, — нервозно отозвался он, — но я подумал… Что, если это на самом деле кома? Я слышал, что после люди плохо ориентируются или даже теряют память. Что, если бы ты забыл обо мне, о нас? Поэтому мне хотелось, чтобы ты первым увидел меня. Чтобы первым твоим воспоминанием в этой пустоте стал бы я. А если бы вдруг влюбился в первого увиденного? Такое ведь тоже бывает. В доктора этого… думаешь, я бы допустил?       Я невольно засмеялся, но смеяться тут же стало больно, я охнул и, побледнев, крепко вцепился в руку Виктора. Кажется, смеяться тоже нельзя.       — Юри? — всполошился он.       — Нет, нет, ничего, — успокоил его я, — просто оказался не готов… ох…       — Доктора позвать? — Он приподнялся, но я его удержал.       — Нет, нормально всё. Это я так… Но ведь память я не потерял, так что и волноваться не о чем. Верно?       Он кивнул, ласково поглаживая меня по руке:       — Да. Но мысль о том, что ты мог не проснуться…       — Но ведь проснулся же… Виктор?       Его пальцы замерли, он уронил голову набок, на плечо. Задремал. Я притих, а когда ко мне заглянула Флоренс, попросил, чтобы она накрыла Виктора чем-нибудь. Медсестра принесла одеяло, пёстрое, похожее на лоскутное, но если верить тактильным ощущениям — я пощупал пальцами край, — то шерстяное, и укрыла Виктора.       — Поспит, хорошо, — удовлетворённо кивнула она. Как знать, может, доктор Хазама дал ей какие-нибудь распоряжения насчёт Виктора. К примеру, вколоть ему что-нибудь и силой заставить поспать хотя бы немного.       Но я был рад, что всё вышло так, как вышло: с Виктором я чувствовал себя гораздо комфортнее и отвлекался от боли. Препараты что-то плохо помогали. Я пожаловался на это медсестре.       — Доктор Хазама использовал щадящие препараты, полностью подействуют через час: не хотел перегружать сердце. Придётся потерпеть немного, мистер Кацуки, потом станет полегче. Как вы себя сейчас чувствуете?       — Пить хочу, — выговорил я, облизнув пересохшие губы. — Мне кажется, у меня поднялась температура.       Флоренс промокнула мне губы смоченным водой спонжиком, поставила мне градусник. Температура была чуть выше нормы, в обычное время я бы на такое и внимания не обратил, но сейчас отчего-то ощутил этот скачок особенно остро.       — Препараты подействуют, станет легче, — повторила Флоренс, сделав несколько пометок в моей карте. — Я скажу доктору.       Виктор во время нашего разговора мирно спал, проспал целые сутки! Зашедший ко мне позже доктор даже осторожно пощупал пальцами его пульс, вероятно, потому что мужчина спал так крепко, что не реагировал даже на громкую речь. Результат его вполне удовлетворил.       — Спит, — сообщил он мне с улыбкой, — обошлись без снотворного.       Мне к этому времени, действительно, стало полегче, как и обещала Флоренс. Седативные, или щадящие, препараты действовали иначе, чем обычное обезболивающее: ощущения были похожи на опьянение. Думаю, чувствовал боль я так же остро, как и прежде, но воспринимал её иначе — с некоторой отстранённостью, как будто это не со мной происходит.       «Полегче» наступало лишь временами. Доктор Хазама таблетками и капельницами злоупотреблять не хотел, чтобы не возникло привыкания к препаратам, и в этом он мало отличался от моих прежних докторов. Это было вполне разумно, вот ещё бы не было так больно!       Виктору со мной несладко пришлось. Он торчал в моей палате почти круглые сутки, за исключением минут тридцати в день, когда он уходил, чтобы поесть или переодеться — на первом настаивал я, на втором — доктор Хазама. Правда, когда доктор меня осматривал, а случалось это несколько раз в неделю, то Никифорова он из палаты всё же выпроваживал. Они с Флоренс меняли мне бандаж, проверяли, в каком состоянии швы, катетером тоже они занимались.       Я чувствовал себя овощем, и это при полной подвижности! Чтобы мышцы не деградировали, я постоянно шевелил пальцами ног; они слушались неплохо, но если я пытался двинуть коленом, то тут же отдавалось в промежности. Боль к этому времени уже была не острой, а тупой, как будто я был мотком спагетти, который накручивали на вилку.       Следы от проколов на животе заросли быстрее всего прочего, превратившись в маленькие розовые пятнышки, похожие на укус москита. Дырка от катетера, который убрали только через два с половиной месяца, зарастала дольше, но я был бесконечно рад, что из меня вытащили эту трубку, а главное, убрали этот ужасный пластиковый пакет: я всё время боялся, что, пошевелись я не так, как следует, он может порваться или оторваться, и его содержимое разольётся по одеялу. По счастью, ничего подобного со мной не случилось.       В общем, я был несказанно рад, когда доктор Хазама, осмотрев меня в очередной раз, разрешил мне вставать. Ненадолго, только чтобы сходить в туалет или совершить двухминутную прогулку от кровати к окну и обратно. Виктору поначалу приходилось меня таскать на себе: и ноги не слушались толком, и свести их не мог, поскольку ощущение чего-то инородного в промежности не позволяло, приходилось ковылять раскорячившись. Потом, конечно, обвыкся и смог ходить нормально, но это заняло не день и не два.       Темпы, которыми я восстанавливался после операции, доктор Хазама считал удовлетворительными. По крайней мере, с внешней стороны всё шло по плану, даже с опережением. О том, что происходило внутри, можно было только догадываться по результатам УЗИ, которое мне делали раз в неделю, и пальпации: доктор иногда вминал кончики пальцев мне в живот и спрашивал об ощущениях. Поначалу было больно, так я и говорил, потом вообще перестало ощущаться как бы то ни было, но ощущение чего-то инородного внутри меня долго не покидало.       — Оно как, приживается? — с опаской спросил я во время очередного УЗИ, поглядывая на экран, но мало что понимая в этих размытых контурах.       — Вопрос не в том, приживётся ли, а том, будет ли нормально функционировать, — пространно ответил Хазама, сосредоточенно глядя в экран.       Карточка моя к этому времени распухла до размеров Британской энциклопедии.       — Операцию и послеоперационный период легко спрогнозировать, — продолжал доктор, — а вот всё прочее — на уровне гипотез.       Под «всем прочим», я полагаю, он имел в виду зачатие.       — Ну, — пробормотал он себе под нос, — будем придерживаться теории… — Тут он посмотрел уже на меня, увидел на моём лице напряжённое внимание и, чуть улыбнувшись, сообщил: — Думаю, прогнозы хорошие. Через недельку можно выписывать.       Я обрадовался: больница мне уже конкретно надоела. А уж Виктор так и вообще пришёл в восторг от этой новости. Правда, доктор эти восторги тут же приглушил: после выписки нужно было соблюдать строгий режим всего на свете и продолжить принимать гормоны, — а сексом заниматься запретил категорически. Никифоров смерил его стеклянным взглядом и уточнил, приведя меня в настоящий ужас (со стыда сгореть — о таком вслух спрашивать!):       — Даже оральным?       Хазама спокойно подтвердил:       — Даже оральным. Мастурбировать тоже пока не рекомендовал бы. Вам и без этого будет чем заняться.       — Пф… — отозвался Никифоров. Но я знал, что он послушается.       Доктор между тем протянул мне толстый ежедневник.       — А это что? — удивился я. Он был новый совершенно, за исключением одной записи на самой первой странице — даты моей выписки.       — А это, — улыбнувшись, объяснил Хазама, — дневник наблюдений. И вести его придётся каждый день.       — И… что я должен наблюдать? — растерянно спросил я.       — Всё, что угодно о вашем самочувствии. Разумеется, особое внимание уделяя имплантату.       Это пояснение мне мало помогло: имплантата я вообще к этому времени не ощущал. Швы вот, правда, чесались иногда, вернее, места, где они были, после снятия швов чесались, как всегда зудят любые шрамы. Но я пообещал доктору, что буду записывать ежедневно.       — Мне ежедневника не полагается? — осведомился Виктор.       — Ну, если вы захотите повторить опыт вашего супруга, то непременно получите свой собственный экземпляр, — парировал Хазама, — а пока придётся довольствоваться тем, что я отдал мистеру Кацуки.       — Пф! — только и сказал на это Виктор, а я хорошенько — по обыкновению — съездил ему под бок локтем.