Две полоски

      Боже, какая же это глупость — дневник наблюдений!       Я будто вернулся в детство. Помнится, в садике и в младшей школе тоже были «дневники наблюдений». В качестве домашнего задания на лето. Написать, что произошло в такой-то день каникул, и снабдить иллюстрацией. Рисовать я особенно никогда не умел, да и ничего интересного со мной в каникулы не случалось: «Ходил на каток». — «Ходил на каток». — «Ходил на каток». Думаю, мои «дневники» казались учителям сплошным занудством.       Только в садике, кажется, была одна интересная запись на августовской страничке, что-то вроде этого: «Я сегодня видел ящерку. Она живёт под дровяным сараем. Их несколько. Голова — как у змейки, а хвост как у червяка. Они греются на дощатых стенах. А язык раздвоенный. Интересно, как они разговаривают? Она разорила муравьиное гнездо». К записи прилагался рисунок, который, думаю, привёл бы в восторг любого абстракциониста, но я тогда свято верил, что нарисовал ящерицу.       И вот теперь мне вновь предстояло заполнять дневник наблюдений… за самим собой. Полагаю, чтобы следить за динамикой… хм, чего?.. чего бы то ни было. Обследоваться после выписки мне предстояло раз в неделю, и, думаю, мои «наблюдения» мы будем обсуждать с доктором после осмотра.       Виктору эта идея сразу не понравилась. В кабинете доктора он смолчал, но когда мы пришли домой, то сразу проявил недовольство.       — То есть ты всё на свете с ним обсуждать будешь? Даже нашу интимную жизнь?       «Вообще-то уже», — подумал я, а вслух сказал:       — Не в деталях, в общих чертах. Он же должен знать, если будет происходить что-нибудь… хм… странное.       — Например? — выгнул бровь Виктор.       — Например?.. Ну, не знаю, вдруг с имплантатом что-нибудь… болеть начнёт или вдруг осложнения какие-нибудь.       Он и так побаливал (несколько месяцев после выписки уж точно), скорее даже не побаливал, а ныл. Ощущения были словно у меня вот-вот, но всё никак не скрутит живот.       В общем, дневник наблюдений заполнять пришлось. Записи выглядели примерно так: «Утром немного болел живот (имплантат?). Съел завтрак не полностью. После прогулки ломит спину (перед дождём?), уточнение: дождь пошёл». — «Пульсирует в животе. После пальпации — перестало (имплантат?). Когда смеёшься, чувствуется (отдаётся?)». — «Небольшой насморк. Виктор тоже чихает». — «Здоровенный синяк на колене. Споткнулся ночью, когда пошёл в туалет (нужно включать свет). Позывы». — «Зуд в швах. На животе от катетера немного припух».       Думаю, Никифоров зря возмущался, что приватность пострадает, если мои записи прочтёт доктор: ничего интересного, ещё скучнее, чем мои школьные дневники.       Поначалу так оно и было…       «Три месяца как выписался», — сделал я пометку в дневнике.       — Три? — удивился Виктор, заглянув мне через плечо. — Уже столько времени прошло? Подумать только, я уже три месяца к тебе не прикасался!       Нужно заметить, справедливости ради, что Виктор докторские предписания соблюдал со всей серьёзностью, какими бы скептичными ни были его комментарии по поводу этих самых предписаний: сексом мы не занимались, вообще ничем не занимались, даже не целовались! Пожалуй, он чересчур серьёзно этим предписаниям следовал. Что такого могло случиться от всего лишь поцелуев?       — Дольше, — возразил я. Если ещё и посчитать то упущенное время, пока я лежал в больнице…       — Действительно, — согласился Никифоров, — дольше.       — Как же ты так стоически держишься? — удивился я, разворачиваясь к нему.       Он улыбался.       — Изменяю тебе направо и налево… нет, налево только, — исправился он, покрутив в воздухе левой рукой. — Но она просится в отпуск: переработалась. Три месяца прошло. Как считаешь, можно уже?       — Сексом, я думаю, всё же пока не стоит заниматься, — смутился я. — Не уверен, что стоит. Повременим ещё немного.       — А нам и без секса столько замечательных вещей нужно переделать! — возразил Никифоров, протягивая мне руку.       — Например? — осторожно спросил я, вкладывая пальцы ему в ладонь.       Он притянул меня к себе, как для вальса, крепко обвивая рукой за талию:       — Например, всё то, что в дневник не запишешь. Но давай начнём с поцелуя.       Похихикивая, пританцовывая, мы завалились на кровать (Виктор меня завалил, если уж начистоту). Тяжесть его тела была ностальгически приятна. Я сцепил руки за его спиной, выжидающе запрокинув голову на подушку в ожидании поцелуя. Мужчина тронул мои губы кончиком языка, прокручивая отверстие посередине — губы я сжимал неплотно, больших усилий ему это не стоило, — столкнулся с кончиком моего языка, зажатого между зубов, пощекотал его, вталкивая обратно в рот и устремляясь следом, и уже там закрутил им, задействовав весь его потенциал, шпыняя мой собственный язык из угла в угол, втираясь в него, вминаясь в него, обвиваясь вокруг него, лаская и щекоча его, ни на секунду не оставляя его в покое. В животе у меня заныло, лицо разгорелось, а по телу вдруг раскатилась такая сладость, что я невольно дёрнулся всем телом.       — Что такое? — насторожился Никифоров, обрывая поцелуй.       — Ой, Виктор, я, по-моему, кончил, — стыдливо пробормотал я.       Он с самым серьёзным видом сунул ладонь мне в трусы, пощупал там и покачал головой:       — Тебе показалось.       — Правда? — изумился я.       Виктор продемонстрировал мне совершенно сухую ладонь и накинулся на меня, иначе и не скажешь, проворно стягивая с меня пижаму, чтобы добраться до тела, и жадно прихватывая губами кожу то тут, то там. Ладонь его заползла обратно мне в трусы, пальцы принялись играть с яичками. Мне от всего этого было как-то… странно. Да, именно так. Обычно петтинг меня возбуждал, но сейчас прикосновения скорее раздражали, чем нравились. По ощущениям — совершенно точно как после оргазма: пик пройден, сладость перетекает в нервное напряжение, телу нужно справиться с послевкусием, и любое прикосновение к зонам, которые хотя бы отдалённо можно считать эрогенными, воспринимается досадливо, как помеха, как нечто совершенно неуместное. Я хоть и часто дышал, но то и дело морщился, и вся эта ситуация была настолько абсурдна, что хотелось плакать или кричать. Виктор был слишком занят прелюдией, чтобы это заметить: три с лишним месяца без «доступа к телу» снизили его обычную наблюдательность.       — А может, всё-таки… — выдохнул он, не отрывая губ от моей кожи, — мы хотя бы пару минуток, но по-настоящему, а? Я безумно, безумно, безумно хочу войти в тебя…       Я кивнул, полагая, что, может быть, секс подскажет, отчего мне так странно сейчас. Виктор торопливо заёрзал, стягивая с меня и с себя штаны, не глядя нащупал тюбик с кремом… Я вскрикнул, очень остро чувствуя скольжение твёрдой плоти внутри меня. Но и с сексом всё было тоже как-то… странно. Фрикции были достаточно ритмичны, жёстки, у меня всегда вставал уже после первой же минуты акта, но в этот раз — ничего: пенис оставался вялым, не реагируя даже на стимуляцию пальцами. Внутри было какое-то ощущение пустоты. Виктор измучился и меня измучил, но у меня так и не встал, даже после пятнадцати минут всесторонней стимуляции.       — Нет, так не пойдёт, — выдохнул Никифоров, приостановившись и приподнимаясь надо мной на локтях. — Как будто я тебя насилую…       — Глупости… — выдохнул я, кусая губы. — Просто никак не могу почему-то…       Виктор сделал ещё несколько попыток, используя весь свой потенциал, минут через десять мой пенис всё-таки набух, яички набрякли, и следующие минут десять или двенадцать мы занимались сексом нормально, как всегда занимались, и оргазм был довольно ярким, несмотря на предшествующие ему сложности. Виктор с утомлённым вздохом свалился на меня, пробормотал:       — Я так не уставал даже после восьмичасовой тренировки!       — Прости, — смущённо отозвался я.       Может быть, дело было в гормонах? Или мы перезанимались сексом? До больницы мы ведь как кролики себя вели, честное слово, а вот теперь пришлось расплачиваться за столь неуёмное распутство. Или это первый признак фригидности? импотенции? климакса (у мужчин тоже бывает, я слышал)?       — Да просто момент неудачный выбрали, — отозвался Никифоров. — В следующий раз нормально пойдёт…       Но и в следующий раз всё вышло точно так же, как в этот.       Промучившись неделю, я всё-таки решил проконсультироваться насчёт всего этого у доктора Хазамы. Как знать, а вдруг это симптомы какого-нибудь заболевания?       Заводить разговор, когда ты в медицинском кресле с раздвинутыми ногами, не слишком удобно. Хазама проводил обычный осмотр, изредка задавая вопросы насчёт ощущений или общего самочувствия. Я сказал, что у меня постоянно побаливает живот, а в целом нормально.       — А мне кажется, что вас что-то беспокоит, — проницательно заметил доктор, прощупывая мошонку на предмет уплотнений.       Я смутился, переложил пальцы на подлокотниках иначе и пробормотал:       — Ну, понимаете, мы с Виктором всё-таки возобновили половую жизнь…       — Сам вижу, — отозвался Хазама, и я густо покраснел. — Какие-то проблемы?       — Д-да, пожалуй… нет… не знаю, не уверен, — сбивчиво сказал я. — Видите ли, у меня… ну… не встаёт.       — Совсем? — без удивления спросил доктор.       — Н-нет… потом встаёт, но сначала никак… — путаясь в словах, объяснял я. — А по ощущениям будто уже испытал оргазм… В общем, странно это всё, никогда такого не было. Как считаете, это может быть побочный эффект от приёма гормонов?       — Хм. Расслабьтесь, простату проверим…       Я зажмурился, покрепче ухватился за подлокотники. Простату прощупывали через анальный проход. Неуютно. Тем неуютнее, что накануне он использовался отнюдь не в медицинских целях.       — Гормоны, я полагаю, — между тем сказал Хазама, прижимая пальцы к моему животу и одновременно прижимая палец изнутри к стенке ануса, — но не побочный эффект. Признаюсь, я даже был рад это услышать. Насчёт импотенции не беспокойтесь, ничего подобного. Небольшой конфликт интересов, я бы сказал.       — Как это? — не понял я.       — Выглядит отлично… Расслабьтесь. Вот так, хорошо, — покивал он, вытаскивая палец. Я выдохнул.       Хазама сменил перчатки и занялся осмотром послеоперационных шрамов, чуть дотрагиваясь до них пальцами. Я почувствовал себя ещё неуютнее: живот опять заныл.       — Ну, так вы мне скажете, почему так вышло? — спросил я, видя, что доктор будто бы забыл о моём вопросе. — Если это не первые признаки импотенции или ещё чего, то что?       — Пока не уверен на сто процентов, — чуть улыбнулся Хазама, — но сейчас мы это исправим. Мистер Кацуки, перед сексом ваш супруг стимулировал или, быть может, вы сами область имплантата?       — Что? Нет конечно, я вообще стараюсь там ничего не трогать, — помотал я головой.       — А может, и зря, — сделал неожиданный вывод доктор.       — То есть? — поразился я.       Он улыбнулся шире, взял мою руку и переложил её с подлокотника на промежность.       — Давайте-ка мы вот что сделаем, — предложил он, — я вас минут на десять оставлю, а вы пока… поэкспериментируйте.       Я залился краской:       — Вы… вы мне мастурбировать предлагаете?       — Не смущайтесь. Это всего лишь эксперимент в рамках вашего «дневника наблюдений». Я хочу, чтобы вы мне после ответили на вопрос: схожи ли ощущения с теми, что вы испытали во время прелюдии?       — То есть вы считаете, что… — задохнулся я, поняв, на что он намекает.       — Думаю, что да. Ну, приступайте. — И с этими словами доктор Хазама задёрнул ширму, которой кресло отделялось от остальной части кабинета, и вышел.       Оставшись один, я почувствовал себя ещё неловче. Не знаю, можно ли вообще считать то, что он предложил мне сделать, мастурбацией, но делать это было стыдно в любом случае. Я осторожно потрогал промежность, вдоль складки, поперёк, поверх шрамов (они едва прощупывались). Ощущения были странноватые. Эта область ощущалась как часть меня, не как что-то инородное, как бывало вначале: чувствительность такая же, как и у любого другого участка тела. Но отчего-то сбилось дыхание, нытьё в животе стало интенсивнее, и пальцам совершенно не хотелось останавливаться. Захваченный непонятным волнением, я тёр кончиком пальца по складке всё быстрее, и дышал всё чаще, и дрожал всем телом, — на все двести процентов схожие ощущения с обычной мастурбацией. Кажется, внизу там всё набухло, пульсируя горячими всплесками, а потом вдруг напряжение прошло, накатила такая слабость и сладость, что я протяжно застонал, несколько прибалдев от того, что стон из губ вырвался сам собой. Ни на что не похоже! Я отдёрнул руку и растерялся: за пальцами тянулась какая-то слизь, беловатая, густая, липкая, похожая на сироп. Я тут же скатился с кресла, выхватывая целую кучу салфеток и пытаясь вытереться. Промежность тоже была мокрая, и чем больше я тёр, тем влажнее становились салфетки. От слизи избавиться было непросто: она тянулась за салфеткой, кажется, из складки. Я заторопился, боясь, что доктор вернётся и застанет меня в таком виде: десять минут, должно быть, уже прошли.       Кое-как справившись с этим, я бросил скомканные салфетки в мусорное ведро и сел на стул возле докторского стола, пытаясь выровнять дыхание. Лицо у меня полыхало. Сидеть, кстати, тоже было не слишком приятно: мне всё казалось, что слизь продолжает подтекать прямо в трусы (так оно и было, пришлось застирывать).       Вернулся Хазама, окинул меня внимательным, профессиональным взглядом и поинтересовался:       — Ну и как эксперимент? Я был прав?       Я только кивнул, потом промямлил:       — То есть вот это… вот что было… о-оргазм? Оно… что внутри… на такое способно?.. Ох…       Хазама налил стакан воды, с улыбкой предложил мне:       — Сделайте пару глотков.       — А вы-выделения… оттуда… тоже так и должно быть? — отпив немного, спросил я.       — Выделения? — переспросил он, тут же надел перчатки и полез в мусорную корзину, приведя меня этим в полный ужас: не будет же он разглядывать испорченные салфетки!       Именно это доктор и сделал. Я стал пунцовым от стыда, зажал руки коленями, стыдно было на него смотреть.       — Да не смущайтесь вы так, — рассмеялся доктор, возвращая салфетки обратно в мусорную корзинку и туда же отправляя перчатки. — Считайте, что я взглянул на ваши анализы. Эта же мысль вас обычно не смущает, мистер Кацуки?       — Но это же не анализы… — пробормотал я. — Это нормально вообще?       — Не нормально, а просто замечательно, — сказал Хазама, хлопнув ладонью по столу. — Прогресс налицо. Скоро научитесь управляться и с тем и с тем, осечек не будет. Я бы порекомендовал мастурбировать почаще. Нужно привести имплантат в тонус. Рецепт выписывать не буду, — заметил он с улыбкой, — и так запомните. Поэкспериментируйте. Сами или с супругом. Попытайтесь одновременно и пенис задействовать… или простату. Отыщите наиболее удачные техники… хм… В общем, исследуйте собственное тело. Мне кажется, вы его не так-то хорошо знаете. Никакого стыда, — предупредил он, видя, как краска начинает заливать мне уже уши и шею, — ничего постыдного в этом нет.       — Ну, что доктор сказал? — накинулся на меня Виктор, когда я вернулся домой. — Почему ты такой красный?       — Ты не поверишь, — выдохнул я, — что он мне «прописал»…       Никогда ещё, наверное, врачи по медицинским показаниям не прописывали своим пациентам мастурбацию!