Две полоски

25 неделя       — Виктор, хватит! — в очередной раз огрызнулся я на мужчину.       Я в этот день был особенно раздражён: спина побаливала, нагибаться стало ещё тяжелее, а Виктор притащил из городка ворох игрушек и пытался пристроить их в детской, то и дело тыча ими в мою сторону и спрашивая, куда их лучше положить. Мне больше всего хотелось, чтобы меня оставили в покое.       — В-ва! — выгнул брови Виктор, но обратился не ко мне, а к игрушке: — Пора спасаться, приятель! Пробудился великий и ужасный пузозавр!       У меня слёзы брызнули из глаз, настолько обидным мне показалось это «пузозавр», а с другой стороны, настолько смешным, что и от смеха удержаться было сложно. И вот я и плакал и смеялся, растирая слёзы по лицу, а Никифоров всполошился, отшвырнул игрушку и запрыгал возле меня, пытаясь успокоить, то и дело целуя и повторяя:       — Юри, ну ты что? Я же пошутил, Юри…       В конце концов, он подхватил меня на руки — удивляюсь, как всегда плавно у него это получалось, как будто мы какой-то каскад выполняли, нисколько не беспокоящее живот движение, — и сел на софу, я оказался у него на коленях.       — Другое что-нибудь придумаем, — ласково приговаривал он, гладя меня по животу. — «Пузозавр» не нравится? Тогда «пузяш»? Нет? Хм, дай подумать… «Пузёныш»? Как тебе? По-моему, очень мило… Пузё-ёныш, — протянул он, явно смакуя это выдуманное им слово.       Я охнул, прижал руку к низу живота: ребёнок завозился очень активно. Виктор это тоже почувствовал, потёрся носом о мой живот:       — Он одобряет, видишь? Пузёныш…       — Виктор, я тебя стукну, — пообещал я.       На самом деле это «пузёныш» звучало очень успокаивающе, тем более что прозвища мне Виктор придумывал на русском, а на русском в его исполнении даже не слишком приятные вещи звучали красиво (вспомнить, как он тогда матом покрыл Джейсона, проехавшегося в интервью по мне и нашим с Виктором отношениях, — просто песня!). Я попытался мысленно повторить, вышло не очень: буква «ы» мне до сих пор не давалась, несмотря на многолетнюю практику в языке. «Пужёнушь» — что-то в этом духе. Я выдохнул, попробовал ещё пару раз — с тем же успехом — и подумал, что «пузозавра» выговаривать гораздо легче!       В дневник наблюдений я, конечно, всё это записал, а когда полез в него на другой день, чтобы записать ещё что-то, то увидел, что Виктор пририсовал на той же страничке динозавра с большим животом, изо рта которого вилось облачко с надписью: «Р-р-р!» 26 неделя       — Ну что, выходим с вами на финишную прямую, — сказал доктор Хазама на очередном осмотре.       У меня засосало под ложечкой, я невольно положил руку на живот.       — А ну! — тут же одёрнул меня доктор. — Не волноваться! Я вам ещё ничего не сказал, а вы уже бледнеть начали.       Я потрогал себя за лицо. Бледнеть?       — Вам нужно проявлять особую осторожность сейчас, исключить любую возможность падения или травмы живота. Это может вызвать преждевременные роды, а на этом сроке они очень опасны как для вас, так и для ребёнка. Один не выходите, только с супругом: если закружится голова или споткнётесь, он вас подхватит. Дома тоже будьте предельно осторожны: не ударьтесь животом о край стола или ванны. Живот ведь мешает вставать из-за стола, верно?       Я кивнул. Но доктор зря беспокоился: Виктор меня одного и так никуда не пускал, даже в ванную комнату. Правда, когда он самолично усаживал меня на стульчак, я его всё-таки выпроваживал из уборной: это уж слишком!       — На выделения тоже внимание обращайте. Если заметите кровь, срочно ко мне! Роды на этом сроке происходят стремительно, вы можете даже не понять, что рожаете.       Тут я уже обе руки прижал к животу. Больше походило на запугивание, а не на предупреждение!       Хазама ещё сказал, чтобы я немедленно бежал в больницу, если выделения будут жидкими, потому что так могут подтекать околоплодные воды. В общем, паниковать стоило по любому поводу, который показался бы подозрительным.       На УЗИ я несколько успокоился: ребёнок уже лежал, как полагается, головкой вниз.       Спина то и дело давала о себе знать, по этому поводу я тоже неоднократно консультировался с Хазамой. Он сказал, что эти боли не из-за моей прошлой травмы, а из-за того что живот увеличился: мои мышцы и вообще скелет просто не успевает адаптироваться к возрастающим нагрузкам. Пришлось носить бандаж, который равномерно распределял нагрузку по позвоночнику, но пользы от него, на мой взгляд, было мало.       Толчки ребёнка тоже начали приносить дискомфорт: пихался он очень сильно, это временами даже причиняло мне боль. Доктор посоветовал «укачивать» его, если он сильно расходился, и постараться дышать ровно, чтобы сердцебиение стало ровным. Последнего добиться было сложнее: иногда ребёнок так пихался, что у меня дыхание перехватывало. Но, пожалуй, этому обстоятельству стоило только радоваться, ведь это означало, что ребёнок сильный и хорошо развивается. 27 неделя       — Шестой месяц, — сверившись по календарику, сказал Виктор. — Так быстро время летит, правда?       Я с неудовольствием взглянул на мужчину. Мне так не казалось, это уж точно!       В последнее время я с трудом удерживал равновесие и судорожно цеплялся то за мебель, то за Виктора, когда ходил по комнатам: боялся опрокинуться. Резкие перепады настроения в сторону — мы с Виктором уже к ним привыкли, — на меня временами накатывал беспричинный страх, до холодного пота!       На занятиях для беременных нас снабжали кучей разной информации. В последний раз говорили о кесаревом сечении: о показаниях, о рисках… Это меня перепугало до чёртиков, я полночи уснуть не мог.       — Виктор, — свистящим шёпотом позвал я.       — У? — откликнулся он тут же; значит, и ему не спалось.       — А если мне надо делать кесарево сечение? — чувствуя неприятные покалывания под кожей, предположил я.       — Доктор сказал, что нет оснований, — возразил Никифоров, ложась ко мне поближе и обнимая рукой за живот. — Не волнуйся. Это просто лекция.       — А вдруг… вдруг откроется кровотечение? Или роды внезапно начнутся? А если я всё-таки не удержусь на ногах и упаду? А если…       — Юр, — мягко прервал меня мужчина, — ты просто надумываешь невесть что. Ребёнок лежит правильно, плацента в порядке. Боишься рожать — так это нормально, ты же никогда до этого не… рожал, — неуверенно добавил он.       — Ещё бы! — сердито фыркнул я. — Но нам уже столько всего наговорили, у меня голова кругом идёт! А если преждевременно схватки начнутся, как я пойму, что это схватки? У меня и так постоянно поясницу прихватывает, а если я просто перепутаю одно с другим? Доктор сказал, что я сразу пойму, если это будут схватки, а как я могу понять, если я ни разу ничего подобного не испытывал? На лекции они ведь тоже про женщин говорили, а вдруг у меня всё как-нибудь по-другому будет?!       Мы ещё долго переливали из пустого в порожнее, потом Виктор сделал здравое замечание: сначала ведь воды отойти должны, значит, надо по ним и ориентироваться. Полилось — значит, роды. Всё остальное — не роды. Капитан очевидность, честное слово, но меня это успокоило. Ненадолго, правда.       Поскольку живот уже был размером с футбольный мяч, даже больше, то я испытывал некоторые неудобства при ношении нижнего белья: пенис теперь висел где-то внизу, к животу его прижимать было неудобно и даже больно, в обратную сторону подворачивать — ещё неудобнее, — в общем, я порядком намучился с ним. Мочевой пузырь, сдавленный раздувшимся имплантатом, тоже вызывал дискомфорт, и я бегал в туалет в три раза чаще, чем на ранних сроках.       А тут как-то — как раз после нашего с Виктором ночного разговора — я крепко чихнул, и из меня полилось. Разумеется, я перепутал непроизвольное мочеиспускание с отошедшими водами и поставил на уши и Виктора, и доктора. Конечно же, выяснилось, что никакие воды у меня не отходили, да и «полилось» — это слишком громко сказано.       — Вот когда по-настоящему «польётся», — заметил доктор с улыбкой, — вот тогда вы сами поймёте, что всё, началось. 28 неделя       Я тихо хныкал, уткнувшись лицом в плечо Виктора. Настроение у меня было с самого утра плаксивое. Спина и поясница ныли, Никифоров поглаживал меня по позвоночнику вдоль, но боль не проходила.       — Уста-ал, — жалобно сказал я, — оно всё ноет и ноет. Когда оно уже перестанет? Ви-иктор…       Мужчина совсем расстроился, вид у него был виноватый. Конечно, отчасти в том была и его вина: он же мне ребёнка «сделал».       — Ляжешь? — предложил он, поддерживая меня за поясницу. — Я с тобой полежу, если хочешь. Бедный мой пузёныш…       Я кое-как устроился, но долго лежать не пришлось: потянуло в туалет.       К вечеру пошёл дождь. Я подумал, что, быть может, спина болела не из-за беременности, а к непогоде. Со мной такое случалось. 29 неделя       — Юр!       Я открыл глаза и с недоумением взглянул на склонившегося ко мне Виктора. На нём лица не было.       — Что такое? — удивлённо спросил я, а ещё больше удивился, что меня тошнит почему-то.       — Ты потерял сознание, едва тебя подхватить успел, — сообщил Никифоров.       — Правда? — поразился я.       Голову мне в последнее время, и вправду, обносило, но чтобы падать в обморок… Я машинально потрогал живот. На месте.       С этого дня Виктор контроль за моими передвижениями усилил и ходил за мной по пятам, ни на минуту не оставляя меня одного. Я не возмущался: чувствовал я себя неважно, голова всё время кружилась, сердце билось неровно — тахикардия, похоже — и рёбра болели (потому что ребёнок, которому в животе уже было тесновато, то и дело толкался ножками, а это вызывало ощутимую боль). Добавить к этому усталость и сонливость, и смело можно заявить, что Кацуки Юри превратился в настоящую развалину!       К тому же вернулось «ледовое побоище», о котором я уже успел благополучно забыть. Сны стали неспокойны, мне всё время снилось, что с ребёнком что-то случается: или я падаю и теряю ребёнка, или я рожаю и ребёнок мертворожденный… Я просыпался в холодном поту, шарил по животу руками, и мне начинало казаться, что живот — это какой-то муляж, что внутри ничего нет. Психическое состояние явно ухудшилось.       Я пожаловался доктору на кошмары. Он выслушал меня с задумчивым видом, потом проронил:       — На этом сроке нервные срывы — обычное явление. Чем ближе роды, тем тревожнее состояние. Но нам ведь этого не нужно, правда, мистер Кацуки? Нервничать — вредно для ребёнка.       — Что же делать? Я никак не могу избавиться от мысли, что с ребёнком что-то не так… особенно когда просыпаюсь ночью. Кажется, он даже и не шевелится! — пожаловался я.       — Потому что, вероятно, в этот момент он спит. Периоды бодрствования и сна могут не совпадать с вашими, это нормально. Но раз вы тревожитесь… — Он помолчал, раздумывая над чем-то, потом улыбнулся, снял с шеи стетоскоп, вдел мне в уши оливы и прижал акустическую головку к моему животу. — Думаю, сейчас он тоже спит. Но вы можете послушать его сердцебиение. Слышите? Сердечко бьётся, значит, и с ребёнком тоже всё в порядке.       Я даже дышать перестал, вслушиваясь. Пульсация была размеренная, отчётливая, её звук меня успокоил и даже вверг в какое-то сонное состояние, похожее на релакс.       — Оставьте себе, — сказал Хазама, когда я протянул ему стетоскоп. — Если проснётесь ночью и почувствуете, что вам нехорошо, просто послушайте ребёнка. Это вас успокоит.       — Но… — смутился я.       — У меня, разумеется, есть другой, — успокоил меня доктор, вытаскивая из стола ещё один прибор.       Я унёс стетоскоп домой как сокровище и припрятал под подушку. Виктор нашёл, конечно, когда перестилал кровать, и потом часа два, не меньше, сидел возле меня и слушал, как бьётся сердце ребёнка, и на его лице был полный восторг.       Совет доктора отлично помогал справиться со страхами. 30 неделя       Я несколько успокоился к этому времени. Ребёнок шевелился уже не так активно, как раньше, всё чаще он толкался и бился ручками и ножками, когда ему что-то не нравилось. «Никифоров младший выражает протест», — как справедливо заметил Виктор. Чаще всего это происходило, если свет был слишком яркий или звуки слишком громкие. На голоса он реагировал особенно живо, так что мы с Виктором приучились разговаривать полушёпотом. Зато ему явно нравилось, когда я или Виктор гладили живот, он моментально затихал, даже если до этого протестовал на всю катушку. А ещё он часто вздрагивал, я это чувствовал всем телом: икал. Доктор сказал, что это нормально, потому что у плода активно развивается лёгочная система.       Меня мучила одышка, но в целом «физическое состояние было удовлетворительное», если выражаться сухими медицинскими терминами. С поясничной болью я уже свыкся, массаж, который Виктор делал мне едва ли не каждый день, а то несколько раз в день, помогал справиться с недомоганием.       А вообще я бездельничал, потому что Виктор запрещал мне буквально всё и работу по дому делал сам: и стирал, и гладил, и приборку делал. Только я порывался за что-нибудь взяться, он тут же у меня это отбирал!       — Виктор, не впадай в крайности, — возмутился я, когда мужчина не дал мне даже бельё сложить.       — Физическая нагрузка должна быть минимальна, — категорично возразил он.       — Сложить вчетверо рубашку — это «физическая нагрузка»? — уточнил я, подняв брови.       — Устанешь, занервничаешь, а это вредно. Иди пока книжку почитай какую-нибудь, а потом пойдём гулять. — И с этим Никифоров выпроводил меня обратно в спальню.       — Знаешь, — сказал я своему животу, — удивляюсь, как он ещё дышать за меня не начал!       — Я всё слышал, — отозвался Виктор с кухни. 31 неделя       — Толкнулся!       — Запиши.       — Сейчас…       Доктор сказал нам, что сейчас очень важно следить за шевелениями ребёнка: он должен проявлять активность не реже, чем дважды в час. С таймером, конечно, мы не сидели, но Виктор предложил записывать в блокнотик время, когда ребёнок толкался (что, по сути, было одно и то же!).       На УЗИ доктор сказал одну интересную вещь: если ребёнок в утробе сосёт правый пальчик, то вероятнее всего он будет правшой, а если левый — то левшой. Не стопроцентная уверенность, но из его практики он сделал вывод, что это наблюдение верно процентов на 85! Мы с Виктором уставились на проекцию, но, к нашему великому сожалению, в этот момент ребёнок палец не сосал.       Хазама заметил, что пока показаний к кесареву нет, но ребёнок может за это время перевернуться ещё не раз, так что с этим будем определяться на 36 неделе. 32 неделя       Мне назначили дополнительные анализы на бактериальные и вирусные инфекции, в том числе на сифилис и гепатит. Виктор долго возмущался (мол, никаких гепатитов и сифилисов у меня нет и быть не может), меня его реакция позабавила.       — Да ладно тебе, Виктор, — с трудом сдерживая смех, сказал я, — его всем назначают. Так надо потому что.       — Неоткуда им взяться, — буркнул Никифоров. — Только зря тебя мучают этими процедурами.       Кровь сдавать было, конечно, неприятно (ребёнку тоже не нравилось, насколько я понял), но особого дискомфорта это не вызвало.       Меня больше волновали отёки в ногах, приходилось спать, подложив под ноги подушку или валик из одеяла. Не слишком-то удобно. Хазама порекомендовал исключить из рациона соль и пить больше жидкости. Виктор и без того солил по чуть-чуть, а теперь и вовсе перестал: скрупулезно отсчитывал крупинки. Я жаловался, что пресно, что невкусно, но мужчина был как кремень: нельзя — значит, нельзя. 33 неделя       Сексом нам с Виктором заниматься запретили (могло привести к преждевременным родам), но мы и так им уже перестали заниматься: не до того было. Меня больше заботило, как бы поудобнее пристроить живот, когда я ложился спать. Конечно, дакимакуру для беременных я использовал, но всё равно дискомфорт чувствовался.       Виктору, который объявил, что на родах присутствовать будет, нужно было пройти обследование и сдать анализы, в том числе на ВИЧ. Он опять поворчал, но всё сдал безоговорочно: без этого его в родильную палату просто не пустили бы.       Я, если честно, сомневался, стоит ли ему находиться там, пока я буду рожать. Я понятия не имел, как оно будет, а тут ещё и присутствие Виктора… Но он безапелляционно заявил, что должен увидеть, как его первенец появится на свет!       С доктором они долго беседовали по этому поводу, Виктор потом фыркал и возмущался:       — Представляешь, спросил, склонен ли я к обморокам! Глупость какая…       «А может, и не глупость», — подумал я. Я слышал, что на партнёрских родах папашки часто грохались в обморок, увидев, как ребёнок выходит или просто при виде крови. Не думаю, что Виктор был слишком щепетилен, но вероятность этого нельзя было исключать.       Меня и самого-то начинало подташнивать при мысли об этом! А ведь это именно я, кому предстояло рожать… 34 неделя       Доктор сказал, что к этому сроку развития ребёнок уже может видеть сны. Это меня потрясло, честное слово! Интересно, что ему снилось?       Я стал ещё неуклюжее прежнего, и меня всё чаще тянуло полежать. Тренировочные схватки тоже временами случались, но я уже научился их распознавать и не волновался. 35 неделя       — Ох, Виктор, это прямо как… в фильме про «Чужого», — простонал я, оглаживая руками живот.       Ребёнок, видимо, пытался устроиться поудобнее, и видно было, как сквозь живот выпячивается то одна, то другая часть тела.       — Локоть? Нет, подожди… ножка! — прыснул от смеха Никифоров, пальцем потрогав выступивший на животе бугорок.       — Тебе смешно, а мне не очень, — проворчал я, потому что получил увесистый пинок по рёбрам, грудная клетка заныла.       — Ему просто тесновато становится, — попытался оправдаться Никифоров, — правда, пузёныш? Не терпится появиться на свет.       Бугорки ещё какое-то время «выстреливали» в разных местах живота, потом ребёнок успокоился. Я выдохнул:       — Знаешь, по ощущениям, он такие каскады там, в животе, выделывает, нам с тобой и не снилось!       Виктор засмеялся, положил обе ладони мне на живот и прижался губами к области пупка:       — Я даже немножко завидую, что это не я его вынашиваю.       В тот вечер наш альбом пополнился фотографией моего живота с отпечатком ножки.