Две полоски

      Самочувствие ухудшилось ещё с вечера. Дискомфорт в пояснице, который я в последние дни испытывал постоянно, усилился в разы, только помимо всего прочего теперь ещё болел и живот. Массаж облегчения не принёс, поход в туалет только ещё больше разволновал: я заметил сукровицу в унитазе.       Доктор предупреждал, что в самые последние дни такие выделения являются нормой, если крови не слишком много: организм начинается готовиться к родам, отходит слизистая пробка, которая перекрывает доступ инфекций к плоду, начинают потихоньку трескаться стенки амниотического пузыря и прочее, и прочее. На словах — легко и просто, но когда испытаешь всё это на собственной шкуре…       Я долго не мог улечься и почём зря шпынял Виктора, требуя от него то одно, то другое: подушка высоко лежит, простыни не натянуты, край одеяла в пододеяльнике загнулся, тапки не с той стороны стоят, дакимакура какая-то помятая, живот невозможно пристроить толком… Мужчина без возражений выполнял все мои указания, зачастую противоречащие друг другу. Полежав немного, я начал брюзжать, что душно и нечем дышать. Никифорову пришлось вылезти из постели и приоткрывать окно. Потом мне захотелось пить, а после пришлось идти в туалет, потому что вода внутри надолго не задерживалась, и начинать всё сначала: простыни смялись, одеяло сбилось… Виктор терпеливо выдержал и второй раунд моих притязаний, и мы, наконец, улеглись.       Я полагал, что не засну: пульсация и даже подёргивание мышц только нарастали с каждой минутой, — но отключился буквально через пару минут. Мне даже что-то снилось, точно не помню, но, кажется, будто я нежился в тёплой ванне и испытывал такое блаженство, с каким даже секс не сравнится. В какой-то момент я понял, что уже не сплю, но тёплое мокрое ощущение вокруг никуда не делось. «Ох, кажется, я обмочился!» — ужаснулся я и потянулся включать ночник.       — Виктор! Виктор! — в ту же секунду заныл я, тряся мужчину за плечо.       Постель была мокрой, но это явно была не моча, а здоровенная розоватая лужа, растёкшаяся по всей кровати.       — А? — встрепенулся Никифоров. — Что?       — Виктор, кажется, воды отошли, — испуганно сказал я, пытаясь встать или хотя бы сесть. Пижама тоже была сплошь мокрая.       Виктор тут же проснулся, заскакал по комнате, натягивая одежду, потом поднял меня с кровати и наскоро переодел из мокрой пижамы в одну из рубашек.       — Подожди минутку, я сейчас, — распорядился он, заставив меня сесть на краешек кровати, и куда-то умчался.       Мне было неловко за испачканную кровать, но я испытывал скорее растерянность, чем волнение. То есть теоретически я знал, что со дня на день должны отойти воды, а это первейший признак того, что роды произойдут в течение суток…       Виктор вернулся с креслом-каталкой.       — Я бы сам дошёл, — неуверенно возразил я, когда мужчина усадил меня в кресло и повёз в больницу.       — Нельзя, — категорично возразил он.       В больнице нас встретила медсестра, забрала у Виктора каталку и отвезла меня в палату, где переодела в больничную рубашку, надела медицинский браслет на руку и вызвала доктора. Никифоров, конечно, при всём этом присутствовал.       Доктор Хазама появился в палате буквально через несколько минут.       — Отошли? — спросил он, слушая стетоскопом мой живот.       — Д-да… — неуверенно подтвердил я.       — Расслабьтесь. Лучше не лежать, а встать и немного походить, — распорядился Хазама. — Это уменьшит боль. Если почувствуете слабость, прилягте. Если начнёт тошнить, ничего страшного. Главное, дышите ровно.       — И всё? — взъерошился Виктор.       — Простите? — выгнул бровь доктор.       — Он же рожает…       — Мистер Никифоров, никто ещё не рожает, — возразил Хазама, — не паникуйте. Всего лишь отошли воды, схватки ещё толком не начались. Будем наблюдать и ждать нужного момента.       — И сколько ждать? — поёжился я.       Доктор взглянул на часы — было полпервого ночи — и дёрнул плечами:       — Часов десять-двенадцать.       — Сколько?! — в голос воскликнули мы с Виктором.       — А что вы хотели… Будем мониторить частоту схваток: когда станут непрерывными, значит, роды начались. Не волнуйтесь, пока всё идёт согласно прогнозам.       Виктор то ли хмыкнул, то ли хохотнул, но вышло весьма нервно.       — Вы всё ещё настаиваете, что хотите присутствовать при родах? — спросил между тем Хазама.       Никифоров надулся.       — Тогда вам стоит переодеться. Идите с Флоренс, она выдаст вам костюм медбрата и проведёт краткий инструктаж. Идите, идите, не волнуйтесь, до начала родов вы сто раз успеете вернуться.       Медсестра увела за собой упирающегося Виктора, Хазама обернулся ко мне:       — Ну, как вы себя чувствуете, мистер Кацуки?       — Некомфортно, — пожаловался я, — не сказать, чтобы уж прямо больно, но… Ощущается какое-то давление, что ли, изнутри?       — Это нормально, — успокоил меня доктор. — Боль усилится, придётся потерпеть. А впрочем, вам не привыкать.       — Это уж точно, — невольно улыбнулся я.       Через несколько минут вернулся Виктор, уже переодевшийся в синий медицинский костюм. Маска висела у него на шее, беретка торчала из кармана штанов.       — От доктора не отличишь, — заметил я.       Виктор вспыхнул, чуть улыбнулся. Лицо у него было очень бледное, бледнее моего.       — Виктор, ты точно хочешь… — начал я.       Если честно, я сомневался, что Виктору стоило присутствовать при родах. Не хотелось, чтобы он увидел всё это — что бы там ни было… Но спорить с ним было бесполезно.       — Не обсуждается, — отрезал он, впрочем довольно нервно, — мы ведь это уже обсуждали, Юри. Я хочу увидеть, как появляется на свет мой первенец.       Тут уже покраснел я и предупредил на всякий случай:       — Никакой съёмки.       — Запечатлею исключительно в памяти, — пообещал он.       И мы стали ждать. Схватки — настоящие схватки, в отличие от ложных, — были довольно болезненны. Ни сидеть, ни лежать я толком не мог, тут же поднимался и принимался бродить по палате, трогая себя то за поясницу, то за живот. Схватки повторялись сначала каждые десять минут, потом каждые пять, потом ещё чаще. Виктор то и дело поглядывал на часы — было уже пять утра — и накидывался на приходящего каждые минут десять, чтобы проверить меня, доктора с вопросами, не пора ли. Хазама каждый раз отвечал отрицательно, но уверял, что тенденция хорошая и что «вот-вот начнётся по-настоящему».       — Да уж скорее бы, — резковато отозвался я, вминая ладони в поясницу. — Не буду же я до самого вечера маяться?       — До вечера — не будете, — пообещал Хазама с улыбкой.       Промыкаться пришлось ещё часа четыре — или больше, не знаю — потом я совсем загнулся: боль переместилась ещё ниже, в самую промежность. Схватки, кажется, вообще происходили без интервала.       — Пора, — резюмировал доктор Хазама, осмотрев меня.       Меня перевезли в родовой зал. Он мало отличался от обычной операционной: стол был не обыкновенный, а с поручнями, и аппаратура несколько иная.       — Вы ведь помните, чему вас учили на занятиях для беременных? — между делом спросил Хазама, когда меня водружали на упомянутый стол.       Я забыл начисто! В голове крутились какие-то лишённые смысла обрывки фраз, боли мешали сконцентрироваться.       — Хорошо, — сказал доктор, вероятно, поняв, что ничего толком я не помню — и не понимаю, — просто расслабьтесь и в точности выполняйте мои указания. Тужьтесь.       — Я с тобой, Юри, — взволнованно сказал Виктор, беря меня за руку.       Худо-бедно, но как тужиться — я помнил. Помнить было мало, как оказалось: выходило совсем не так, как должно было.       — Всё, всё, отдохните, дышите ровно…       — Ты молодец, Юри!       — Ещё раз, тужьтесь. Спокойнее, спокойнее… Да, вот так.       — …Юри…       — …хорошо, ещё раз…       Минут через двадцать я вообще перестал понимать, чего от меня хотят: доктор командовал, даже покрикивал, Виктор твердил свою мантру, а у меня голова шла кругом. От натуги на лице проступили капилляры, особенно на висках (они долго не проходили, и меня это немало беспокоило), а Виктора я так сильно хватал за руку во время схваток, что у него потом всё предплечье было в синяках.       Я начал уставать: когда уже это всё закончится? Тужусь-тужусь, а ничего не происходит… Или это ещё несколько часов должно занять?       — Молодец, вы молодец, не сбивайтесь, дышите ровно…       — …ри…       — Так, головка показалась. Ещё совсем немного… Спокойнее, спокойнее… Нет, мистер Кацуки, не сейчас…       Я рефлекторно напрягся, несмотря на предупреждения Хазамы. Окатило резкой болью — и я отключился.       Пришёл я в себя уже в палате. Горел свет, за окнами было темно. Как всегда после обмороков, я не слишком хорошо понимал, где я нахожусь и как сюда попал.       — Юри?       Я посмотрел в сторону. Виктор наклонился ко мне, поцеловал в щёку.       — Ты молодец, Юри, — прошептал он.       — Правда? — рассеянно отозвался я, всё ещё размышляя над тем, почему я оказался на больничной койке и почему Никифоров выглядит таким помятым.       Точно, воды отошли! Я метнул взгляд на живот и… не обнаружил привычного надутого «арбузика». Он скорее напоминал воздушный шарик, из которого спустили воздух: вроде ещё объёмный, но уж точно не полетит. Я ухватился обеими руками за одеяло на животе:       — Ребёнок…       — Это мальчик, — сияя, сообщил Виктор.       Я уставился на него стеклянным взглядом, потом сообразил, что ребёнок родился. Припомнилась суета в родильной палате.       — Три двести, пятьдесят шесть сантиметров.       — …       Мне ещё нужно было это осознать: ребёнок родился. Три двести — это его вес, а пятьдесят шесть — рост. И это мальчик.       — Я перерезал пуповину, — продолжая сиять, сказал Виктор.       — Я… потерял сознание? — не слишком уверенно начал я.       — В самый последний момент. Уже головка показалась. Доктор провёл… как её там?.. В общем, помог извлечь ребёнка такой штукой… специальной…       — Инквизиторской, — слабо засмеялся я, вспоминая все те инструменты, которыми Хазама пользовался во время осмотров.       — Точно, — засмеялся и Никифоров. — А знаешь, какой он громкий!..       Мне стало немного обидно: какой же я непутёвый, не смог продержаться до конца и не услышал первый крик нашего ребёнка! Виктору так не казалось.       — Ты отлично справился, — строго сказал он. — Даже не представляешь, как я паниковал во время родов!       Мне он не казался взволнованным там, в родильной палате. Наверное, всеми силами пытался напустить на себя уверенный вид, чтобы лишний раз меня не тревожить.       — А, уже очнулись, — весело сказал вошедший в палату Хазама. — Как вы себя чувствуете?       Вид у него был такой же помятый, как и у Виктора. Должно быть, нелегко принимать роды у такого беспокойного пациента!       — Усталость чувствую, — признался я. — И пока не очень понимаю, что произошло.       Доктор засмеялся:       — Лучше поймёте, когда увидите вашего ребёнка. Сейчас его принесут. — И он нажал кнопку вызова. — Роды прошли благополучно, даже лучше, чем я ожидал. Никаких осложнений, ребёнок доношенный… В последний момент, конечно, вы занялись самодеятельностью…       Я покраснел и хотел уже объяснить доктору, что я нисколько не виноват: непроизвольно среагировал на его окрик, — но в этот момент в палату вошла медсестра с каким-то свёртком в руках.       — А вот и ребёночек, — сказала она, кладя свёрток мне в руки.       Я растерянно уставился на свёрток. Он был тяжелее, чем я представлял. Это… это мой ребёнок? Это его я носил девять месяцев в животе? Это… он настоящий?!       Глаза ребёнка были закрыты, он сопел носом — спал — и подёргивал зачатками бровей в такт дыханию. Личико у него было ярко-красное, местами сморщенное, как у маленькой обезьянки. На макушке торчал пучок тёмных волос. Как ни посмотри, азиатский тип внешности.       — В меня получился, — сдавленно произнёс я.       — Ты ещё самого главного не видел! — возразил Виктор, по-прежнему сияя.       Это «самое главное» я увидел через пару минут. Ребёнок вдруг зашевелился, корча лицом гримасы, и его глаза приоткрылись.       — Ух… — выдохнул я.       Глаза у ребёнка были как два лепестка фиалки.       Когда я увидел их, то почувствовал себя как-то странно: в груди что-то заныло, дыхание прервалось… Я протянул ребёнка Виктору и выдавил:       — Забери его.       — Что такое, Юри? — разволновался Никифоров, перехватывая ребёнка. — Тебе плохо?       Я разревелся. Слёзы градом покатились по щекам, остановить их не представлялось возможным. Меня переполняли чувства, которые я не мог ни понять, ни выразить, только и оставалось, что реветь во весь голос.       Ребёнок тоже заплакал. Виктор всполошился ещё больше, застучал пальцем по кнопке вызова.       — Ну, что такое? — удивился доктор, вернувшись в палату; из-за его плеча выглядывала Флоренс.       — Плачет… плачет… — бессвязно забормотал Никифоров, качая ребёнка в руках.       — Дети обычно плачут, — подтвердил Хазама.       — Юри плачет.       Я всё ещё ревел, со стыдом понимая, что выгляжу глупо, что лицо тут же распухло, что взрослые люди себя так не ведут, что ребёнок расплакался, вероятно, потому что услышал мой плач…       Флоренс забрала у Виктора плачущего ребёнка и унесла его. Хазама остался успокаивать меня.       — Это нормальная реакция, — сказал он, похлопав меня по плечу. — Вас переполняют эмоции. Вы испытали нечто новое, совершенно потрясающее. Пришло осознание реальности происходящего, верно?       — Понятия не имею, — выговорил я сквозь слёзы. — Они просто льются сами по себе…       — Я тоже заплакал, когда его впервые увидел, — покраснев, признался Виктор.       — Плакать даже полезно для организма, пережившего такой сильный стресс, — заключил доктор, — а ведь роды — это стресс, как бы благополучно они ни происходили. Но я на всякий случай вколю вам успокоительное, чтобы не доводить до истерики.       После укола мне стало полегче. Плакать я перестал, но душевное волнение даже усилилось. Я просто ухватил Виктора за руку и лежал так, собирая рассыпанный бисер мыслей в кучу. Он родился. Наш с Виктором ребёнок родился. И это мальчик. Мальчик с глазами Виктора.       — Я сейчас опять зареву, — пробормотал я, с силой зажмурившись. — Стоит мне подумать о том, что у нас родился ребёнок… Виктор, у нас родился ребёнок!       Виктор улыбался и поглаживал меня по руке.       — Да, да, — подтвердил он, — ребёнок. Вместо того чтобы плакать, давай лучше подумаем, как его назовём.       До этого момента мы с Виктором никогда не обсуждали возможные имена будущего ребёнка. Конечно, я подозреваю, что Виктор хотел бы его назвать моим именем. Судя по выражению его лица, предложить он собирался именно это.       Если посмотреть на меня, то я всегда и во всём сомневался, но на этот раз у меня не было никаких сомнений. Я сразу же понял, как хочу назвать ребёнка, стоило мне увидеть эти лепестки фиалок в его глазах.       — Сумире, — сказал я, — мы назовём его Сумире.       Никифоров не особенно удивился моему выбору, но на его лице всё же промелькнула тень сожаления, что он не успел даже что-нибудь предложить.       — Сумире? — переспросил он.       — Сумире, — подтвердил я.       — Потому что это имя для тебя так важно? — предположил Никифоров, пожалуй, с ноткой ревности.       Ещё бы не важно! Вся моя жизнь переменилась, после того как я услышал это мелодичное: Су-ми-ре, — когда Виктор представлялся мне там, в больнице. Сколько потрясающих моментов я пережил, сколько раз шептал или стонал это: Су-ми-ре… Ещё бы не важно! Но ни за что бы я в этом не признался.       Я густо покраснел и пробормотал:       — Потому что у него твои глаза, ба-ака.