Две полоски

      — Боже, как у меня руки дрожат… — выдохнул я.       Всякий раз как мне давали подержать малыша, я страшно волновался. Поводов для этого не было, но у меня моментально начиналась «трясучка», стоило мне ощутить его тяжесть. Виктор обычно забирал у меня ребёнка, легонько его покачивая, и ждал, когда я немного успокоюсь, чтобы вручить мне его снова.       — Ох, Виктор, ты такой уверенный, даже завидно, — недовольно ворчал я, глядя, как он ловко перехватывает малыша.       — Да ну… — со странной улыбкой возразил Никифоров.       — ?       — По правде, у меня душа в пятки уходит, когда я его на руки беру, — признался мужчина. — Но мы не должны выказывать неуверенность. Дети ведь всё чувствуют.       — У тебя-то получается…       — И ты научишься.       Я вздохнул.       В первые дни после родов у меня и без этого было много проблем. Живот побаливал, выделения были кровянистые. Доктор Хазама к тому же категорически запретил мне вставать с койки.       — А в уборную как же? — возмутился я.       Мне казалось, что встать я могу без особых проблем: до туалета-то всего три шага шагнуть. Но доктор вручил мне… утку.       — Вот ваш туалет на ближайшие несколько дней, — объявил он. — И не спорьте.       Боли в животе объяснялись тем, что внутренняя часть имплантата потихоньку начинала сжиматься, уменьшаясь в размерах. Хазама сказал, что мой живот станет обычным недель через шесть.       Меня больше беспокоили выступившие капилляры на лице. Я всё-таки потихоньку прокрался в ванную комнату, когда никого в палате не было, и, взглянув в зеркало, ужаснулся. Красноватые очаги были похожи на лишай, на висках и скулах они выделялись особенно явственно. Настроение у меня испортилось, я вернулся в палату и хандрил до самого прихода Виктора.       — Ты что? — обеспокоился он.       — Я выгляжу просто кошмарно, — пробормотал я, натягивая на себя одеяло.       — Глупости какие…       — И совсем не глупости!       Вошедший доктор помешал нашей словесной перепалке, но и он сразу понял, что со мной что-то не так.       — Живот так сильно беспокоит? — нахмурился он, полагая, что моя кислая мина именно из-за этого.       — Не особенно… — выдавил я. — Но… эти штуки на моём лице… Это ведь пройдёт? Они же не останутся навсегда?       — Глупости какие, — совсем как Виктор повторил доктор Хазама, но всё же включил фонарик и осмотрел моё лицо, — очевидно, понимая, что без этого я киснуть не перестану. — Обычные порвавшиеся капилляры. Это нормально. Они могут проступать при чрезмерных нагрузках или натугах, а роды, как вы понимаете, ещё та нагрузка на организм. Через несколько недель они придут в норму. Вот только почему вы именно на них так среагировали? Глаза у вас тоже пока не в лучшем состоянии.       Я невольно засмеялся:       — Ну, потому что привык к этому уже. Когда на тренировках…       Тут я осёкся и немножко нахмурился. О фигурном катании сейчас думать не хотелось.       — Да и вообще с моей близорукостью это обычно дело, — упавшим голосом добавил я. — С ними-то я точно знаю, что они восстановятся.       Доктор Хазама поиграл бровями, но ничего на это не сказал, а выдворил из палаты Виктора, чтобы осмотреть меня, вернее, состояние имплантата. Такие осмотры проводились каждый день, чтобы отследить тенденцию уменьшения маточной части имплантата. Инструменты он в меня тоже засовывал, и на первых порах это было откровенно больно.       — Нужно возвращать тонус мышцам, — сказал он, осторожно помещая внутрь палец. — Попробуйте сжать.       — Что сжать? — залился я краской.       — По вашему лицу вижу, что вы и сами прекрасно понимаете, что, — возразил Хазама. — Ну?.. Понятно. С этого дня делайте упражнения: сильно сжимайте и расслабляйте мышцы, раз 10-20 в день. Это поможет укрепить мышцы стенок, и вы скорее придёте в норму.       — А ещё что-нибудь?       — Ещё? — Он ненадолго задумался, потом засмеялся: — Отсыпайтесь и набирайтесь сил. После выписки у вас такой возможности не будет.       Я взглянул на него с недоумением, но смысл его слов понял гораздо позже.       До выписки ещё было порядочно времени: доктор сказал, что из больницы меня не выпустят, пока он не убедится, что всё в полном порядке и со мной, и с малышом.       У меня частенько поднималась температура, случались какие-то приливы жара или, наоборот, озноба. Хазама уверял, что ничего страшного, что такое случается почти всегда в послеродовый период.       Сумире, по его словам, развивался в прогнозируемом темпе.       Теперь, когда его приносили, личико у него уже было не красное, а обычное, но моментально краснело, когда он начинал плакать. Странно, что глаза у него во время плача были сухие. Доктор объяснил, что в первые дни после рождения слезные железы ещё не функционируют должным образом, поэтому младенцы только кричат и плачут без слёз. А по-настоящему плакать начнёт только к трёхнедельному возрасту.       — Почему он вообще плачет? — задал я резонный вопрос.       Доктор улыбнулся:       — Причин много, на самом-то деле. Хотя бы потому, что пупочная ранка ещё не зажила, а это очень болезненно. Или животик болит. А может, слишком яркий свет или слишком громкие звуки вокруг. Не говоря уже о мокрых пелёнках. Дети плачут, мистер Кацуки, и это нужно воспринимать без паники.       — А… да… — только и отозвался я.       Когда Сумире начинал плакать у меня на руках, я не то что паниковал… для меня это было сродни Апокалипсису!       — А он уже нас видит?       Малыш лежал у меня на руках, фиалки сияли из-под приоткрытых век, и мне казалось, что Сумире смотрит прямо на Виктора. Но доктор Хазама возразил:       — Ребёнок ещё не фокусирует зрение, так что он не видит вас в истинном понимании этого слова. Но он реагирует на свет — видите, зрачок сокращается? — значит, со зрением у него всё в порядке. Когда он начнёт «ловить взгляд», вы поймёте.       В палату вошла Флоренс.       — Время кормления, — с улыбкой провозгласила она.       Обычно малыша уносили, но на этот раз медсестра добавила:       — Сегодня будем учиться кормить ребёнка, мистер Кацуки.       — А? Что? — всполошился я.       Руки у меня сильно задрожали, Сумире сморщил личико (вероятно, эта встряска ему не пришлась по душе).       — Не волнуйтесь вы так, — засмеялся Хазама. — Нужно потихоньку готовить вас к выписке, а это означает: нужно удостовериться в том, что вы знаете, что делать с ребёнком. Первое самостоятельное кормление — это не мировой челлендж, впрочем. Будут куда более сложные задачи, которые вам предстоит выполнять!       Виктор весь подобрался. Флоренс между тем объясняла, о чём нужно помнить во время кормления: молочная смесь должна быть не слишком горячая, чтобы ребёнок не обжёгся, температуру нужно проверять специальным термометром, не забывать промывать соску перед тем, как дать её ребёнку, потому что на ней могут скапливаться разные микробы. Никифоров вытащил откуда-то блокнотик и строчил в нём, как будто ему в спине ключик повернули и завели на полную катушку. Я попытался запомнить хоть что-то, но информации было столько, что в голове была какая-то каша вместо мыслей. Так что я решил положиться на Виктора: он всё запишет, а потом мы с ним это разучим. Столько всего запомнить, а это всего лишь кормление? Это будет посложнее каскада с двумя тройными!       — Потрогайте рот малыша пальцем, — сказал Хазама, поняв, что лучше меня отвлечь, иначе я «зависну» окончательно, не справившись с потоком информации, — увидите кое-что интересное.       Я осторожно тронул сжатые губки Сумире кончиком пальца. Они тут же вытянулись в трубочку. Я пришёл в восторг.       — Он хочет есть? — просиял я. — Так он показывает, что хочет есть?       — Нет, всего лишь рефлексы. Даже если он сыт, он всё равно попытается схватить соску или палец. Мистер Кацуки, не нужно его дразнить: он расплачется.       Я отдёрнул руку:       — Это я непроизвольно… тоже рефлекс, должно быть.       Флоренс между тем уже начала объяснять, как лучше проводить кормление. Поскольку вставать мне пока доктор запретил, то в первый раз я покормил Сумире в той единственно возможной позе, которую позволяло мне моё положение. Мне подпихнули под спину подушку, чтобы было удобнее сидеть. Медсестра показала, как правильно уложить ребёнка на руку (голова должна быть на локтевом сгибе). Руки у меня были как деревянные, да и крепко сжимать их я боялся: ребёночек ведь такой маленький, такой хрупкий… Я неловко засмеялся. Медсестре пришлось укладывать малыша мне в руки самой.       — Ничего, научитесь со временем, — утешил меня Хазама. — Да не бойтесь вы так.       Легко сказать. Виктор следил за всем с напряжённым вниманием, ёрзая на стуле. Кажется, боялся он не меньше моего.       Флоренс между тем вручила мне бутылочку с молочной смесью и скомандовала:       — А теперь прижмите соску ко рту малыша. Не бойтесь, вталкивайте, вталкивайте, пока он не возьмёт губами.       Руки у меня задрожали ещё сильнее, я кое-как приложил бутылочку ко рту Сумире, и после нескольких неловких попыток соска оказалась у него во рту. Виктор всё это время ёрзал на стуле, то и дело подскакивая и опускаясь обратно. Когда Сумире начал сосать, он так выдохнул, что его выдох можно было бы отправить в качестве эталонного выдоха в палату мер и весов!       — Ну вот, — ободряюще сказала медсестра, — ничего страшного. А вы боялись. Видите, сосёт.       — Боже мой, — вполголоса сказал доктор Хазама, — а что с ними станет, когда они будут его в первый раз купать?!