Две полоски

      — Надо бы твоим родителям сообщить, — сказал вдруг Виктор.       Я поднял на него глаза, переспросил:       — Что?       Никифоров щёлкнул камерой на телефоне, глянул на дисплей и заулыбался. Сумире как раз принесли для кормления. Он был сонный и вяло жевал соску бутылочки со смесью.       — Думаю, надо им сообщить, — повторил мужчина. — Послать им мэйл от твоего имени?       Я невольно поёжился:       — Даже не знаю. Отправь его на номер Юко. Она им передаст.       — Фотографию тоже отправлю, — добавил он, повертев мобильником. — Сейчас вернусь.       И он отправился в коммутативный отдел больницы, где был проведён Интернет, чтобы отправить сообщение: «Мама, ты теперь бабушка».       Мне было немножко тревожно. Как-то отнесётся к подобному сообщению мама! Я взглянул на Сумире. Он совсем задремал, но по инерции жевал соску.       Вернулся Виктор.       — Отправил, — сообщил он, осторожно заглядывая на малыша. — Ой, заснул. Я подержу?       — Виктор, думаешь, это было правильно? — спросил я.       — А? — отозвался он рассеянно, весь поглощённый созерцанием спящего личика Сумире. — Ой, вылитый ты… Какая прелесть! Каждый раз смотрю на него — и не могу наглядеться.       — Я о том, как мы поступили со всеми.       — А как мы поступили? — приподнял брови Никифоров.       — Пропали почти на два года. Они наверняка все волнуются…       — Агентство же опубликовало официальное заявление, что мы взяли тайм-аут, чтобы заняться лечением твоей спины в неком частном медицинском центре, и что реабилитация после лечения займёт…       — Вот именно. Мало того, что это сплошное враньё, — нетерпеливо сказал я, — это наверняка их ещё больше разволновало. Боже, Виктор, какой я ужасный сын! Ведь за эти два года я даже ни разу не позвонил… вообще думать забыл, что они есть! А теперь это сообщение… Боюсь даже представить, как на него мама отреагирует!       — Обрадуется, что у неё появился внук? — предположил Никифоров. — Да ещё вылитый Юри… Я бы обрадовался. Очень обрадовался. До щенячьего восторга обрадовался.       — Ну, в твоём случае так и было, — заметил я, припоминая, как сиял Виктор на другой день после родов. — А в агентство ты тоже сообщил?       — Угу. Пусть сделают официальное заявление, что мы стали родителями потрясающего мальчика. Фотографию им я не отправлял. Знаешь, у меня на Родине считают, что ребёнка нельзя чужим показывать до года.       — Правда? — удивился я. — Почему?       — Чтобы не сглазили, — совершенно серьёзно объяснил Виктор. — Знаю, предрассудки, но всё-таки лучше не рисковать.       Мысль о том, что кто-то может «сглазить» нашего ребёнка, мне жутко не понравилась.       — Может, вообще его не стоило фотографировать? — нервно спросил я.       — Юр, ты что! Я хочу сделать кучу фотографий и вклеить в альбом. Представляешь, как ему интересно будет посмотреть на себя, когда он подрастёт? — возразил Никифоров, глядя на меня восторженными глазами. — К тому же и твоим родителям непременно захочется взглянуть. Ведь неизвестно, когда мы решим вернуться в Японию.       Меня опять начала мучить совесть, но мысль о возвращении в Японию даже испугала. Здесь, на Огоне, жизнь спокойная и комфортная, никто не показывает на тебя пальцем, не распускает грязных слухов, не пишет гадости в газетах… Я невольно подумал, что хотел бы вообще остаться здесь жить навсегда: чтобы Сумире никогда не пришлось пройти через то, через что приходилось так или иначе проходить нам с Виктором.       — Хорошо, — сдавленно сказал я, — пусть будет альбом с фотографиями. Ты прав, это нечестно по отношению к нашим родственникам. Уверен, что не хочешь сообщить своим?       Никифоров нахмурился и отрицательно покачал головой. «Вот уж точно сглазили бы…» — кажется, пробормотал он себе под нос. Я больше эту тему никогда не поднимал.       — А в прессе непременно шумиха поднимется, — предположил я, чтобы отвлечь мужчину от неприятных мыслей.       — А то, — сверкнул он зубами в улыбке. — Представляешь, как будут осаждать агентство?       — Бедный Масаока, — искренне посочувствовал я.       Сумире, кажется, проснулся: чмоканье стало громче и отчётливее.       — Ой, кажется, он сердится, — удивился Виктор.       — Почему? — изумился я.       — Послушай сам… — И он тихонько засмеялся, передавая мне малыша обратно.       Никифоров оказался прав. Кажется, Сумире что-то не нравилось. Может, мы слишком громко разговаривали? Вместе с чмоканьем слышалось какое-то не то мычание, не то ворчание — недовольное на все сто! Впоследствии наши предположения подтвердились: как только Сумире что-то не устраивало, он тут же начинал бубнить, высказывая тем самым своё недовольство. Соску в эти моменты он грыз особенно яростно.       — Ещё неделя от роду, а уже характер проявляет, — продолжал шёпотом смеяться Виктор. — Точно в тебя пошёл!       — Виктор! — так же шёпотом воскликнул я, краснея.       В тот же день Виктор начал делать «Первый альбом Сумире» — так он его назвал. Он вклеил на первую страницу сделанное в больничной палате фото — Сумире у меня на руках, — а внизу, на разлинованных для примечаний или подписей строчках, написал: «Сегодня Сумире впервые рассердился».       Нам всем ещё кучу вещей предстояло сделать «впервые»!       Меня потихоньку начали готовить к выписке. По сравнению с первыми днями наметился значительный прогресс: когда мне давали Сумире, я удачно делал вид, что нисколько не волнуюсь, хотя руки у меня по-прежнему дрожали и внутри гулял волнительный холодок. Впрочем, все мои «успехи» пошли прахом! Неделя перед выпиской была сплошной катастрофой!       Флоренс привезла малыша в специальной тележке, в каких новорожденных перемещают из детского отделения в родительские палаты. Мне уже к тому времени разрешили вставать, так что я пропустил момент вернуться в кровать до её прихода, отлучившись в уборную.       — Время кормления, — сказала медсестра, когда я вышел.       Я собирался было вернуться в постель, но женщина меня остановила:       — А сегодня поучимся брать малыша на руки.       — То есть? — растерянно переспросил я.       — Сегодняшняя задача: взять ребёнка, сесть с ним на кровать или в кресло и покормить, — разъяснила медсестра.       — Самому?! — ужаснулся я.       — Мистер Кацуки, после выписки вы всё сами должны будете делать.       — Но ведь я же буду рядом, — вмешался подошедший только что Виктор.       — Но ведь Виктор же будет рядом? — машинально повторил я, чувствуя, как внутренности наполняются холодком.       — Сами, — безапелляционно сказала Флоренс и подтолкнула меня к тележке. — Видите, малыш уже проявляет нетерпение. А скоро вообще расплачется. Разве вы хотите заставлять вашего ребёнка плакать?       Я сглотнул и посмотрел на Сумире. Нетерпение или нет, но он явно был недоволен. С кормлением точно стоило поторопиться, но руки у меня стали деревянными уже при одной мысли об этом!       — Потихоньку, — снабжала меня инструкциями Флоренс, — не торопитесь. Подставьте ладонь под головку, чтобы не запрокинулась.       Виктор мельтешил то с одной стороны, то с другой, потом ободряющим тоном сказал:       — Не волнуйся, Юри! Я тебя подстрахую, если что. Мы с тобой и не такие каскады выполняли!       — Вы не на катке, мистер Никифоров, — сказал доктор Хазама, который, оказывается, незаметно вошёл в палату и наблюдал за нами. — Поддержка супруга — это, конечно, важно, но мистер Кацуки должен научиться делать это самостоятельно. Двадцать четыре часа в сутки быть вместе физически нереально.       — Легко! — с вызовом возразил Виктор.       — Хм! — только и ответил доктор, но я знал, что Хазама прав.       — Я справлюсь, — сказал я. Скорее для себя, чем для Виктора, но подействовало на нас обоих.       Сумире казался тяжелее обычного. Я взял его с тележки не слишком ловко, руки опять задрожали.       — Расслабьте пальцы, — скомандовал Хазама. — Крепко держать за затылок нельзя. Не держите, а просто поддерживайте. Как если бы у вас в руках был букет цветов. Вы же не хватаете цветочные головки всё пятернёй?       — Букет столько не весит, — ворчливо отозвался я.       Доктор Хазама сдержал смех и переглянулся с Флоренс, которая широко улыбалась. Наверное, происходящее их забавляло.       Я, кое-как переставляя ноги, дотащился к койке и сел на край.       — Нужно было захватить и бутылочку, — сказала медсестра. — Теперь придётся снова вставать и возвращаться к тележке. Нет-нет, ребёнка на руках держите, мистер Кацуки.       — Как же я возьму бутылочку, если я держу Сумире? — раздражённо спросил я.       — Одной рукой придерживаете, другой берёте нужные вещи.       — Что?! — воскликнули мы с Виктором разом.       Я и двумя-то руками малыша боялся держать. Казалось, что не удержу, выроню в любой момент… А тут — одной?!       — Я подам, — недовольный всей ситуацией буркнул Никифоров.       — Нет, не подадите, — отрезал Хазама и поймал мужчину за локоть на полпути к тележке. — Вас вообще тут нет. Вы ушли… ну, скажем, в магазин.       — Я ушёл?! — поразился Виктор.       — Допустим, вы ушли в магазин, — с улыбкой уточнил доктор Хазама.       — Я бы не ушёл…       — Допустим, — с силой повторил доктор, не обращая более на Виктора внимания (хотя всё ещё держал его за локоть), — вы остались один, мистер Кацуки, потому что ваш супруг куда-то ушёл. Время кормления, а он ещё не вернулся. Ребёнок плачет. А вы сидите и ждёте, когда ваш супруг вернётся, чтобы подать вам и ребёнка, и бутылочку? Да ну, сомневаюсь, что вы вытерпите хотя бы лишнюю минуту промедления. Вы схватите обоих и думать в тот момент забудете, что боялись взять малыша на руки или что вы там обычно в этот момент думали. Итак, вы остались одни, а ребёнка кормить надо. И что будете делать, мистер Кацуки?       В этот момент я доктора просто ненавидел. Виктор, полагаю, тоже. Сумире был страшно недоволен. Личико у него начало краснеть, и я испугался, что он сейчас и в самом деле расплачется. Я проскрипел обратно к тележке, но никак не мог приноровиться и взять бутылочку так, чтобы обеими руками держать Сумире.       — Да это какая-то шаманская пляска с бубном, — охнул Хазама. — А ну быстро взяли бутылочку! Нет, вы подумайте!       Я умудрился взять бутылочку и гулко выдохнул, победоносно глядя на доктора. Он молча пальцем указал на койку. Да, мне ведь ещё предстояло вернуться, сесть и накормить ребёнка… Но вот, наконец, Сумире зачмокал, присасываясь ртом к бутылочке, а я почувствовал себя таким уставшим, будто шесть часов круги по катку наматывал!       На другой день доктор Хазама подкинул нам с Виктором ещё одно испытание. Сумире привезли ко мне в палату гораздо раньше обычного. Он надрывался криком.       — Что с ним такое? — всполошился Виктор. — Почему он плачет?       — Мокрые пелёнки — штука неприятная, — заметил доктор и подбородком указал на Флоренс, притащившую целый ворох вещей. — Нужно поменять на сухие и запеленать. Ну-с, приступим? На занятиях ведь вас учили, как это делается, верно?       Учили. На кукле, которая тихо-спокойно лежала на одном месте, не вопила во весь голос и не брыкалась. Мы с Виктором уставились на ребёнка, не зная, как к нему подступиться. Сумире продолжал плакать и отчаянно молотить всеми конечностями воздух.       — Если не хотите, чтобы простудился, лучше поторопитесь, — подтолкнул нас Хазама.       Тут уже всполошились мы оба: Виктор запутался в пелёнках, хватая их из рук Флоренс, я отчаянно пытался вспомнить, чему же нас учили на занятиях для будущих родителей.       — Так, сначала эту… потом вот… нет, вот… ах, чёр… нет же… а эту куда… да не так… а, вот… — перебивая друг друга, заговорили мы с Виктором, теряясь в пелёнках, клеёнках, распашонках…       — Сколько нужно мужчин, чтобы запеленать ребёнка? — переиначил доктор известный анекдот. — Подгузник забыли. И клеёнку не сверху, а под низ.       Пришлось переделывать.       — Готово, — не веря самим себе, выдохнули мы с Виктором и уставились на запеленатого малыша.       Сумире к тому времени умолк. Наверное, думал про себя: «И за что мне достались такие непутёвые родители?» На самом деле, конечно, потому что почувствовал попой сухое или потому что устал плакать. Личико у него всё ещё было красное.       — Поздравляю, — без иронии сказал доктор Хазама. — Ну, теперь я спокоен. Можно выписывать.       Помимо блокнотика, в который Виктор написал уже кучу всяких полезных советов, у нас были ещё проспекты и книжки, которые я позаимствовал в больничной библиотеке. Они сыграли с нами злую шутку, но об этом несколько позже.       — Вот мы и дома, — сказал Виктор, внося ребёнка. — Сумире, это твой дом.       Малыш спал, так что говорил мужчина больше для себя. Мне казалось, что я не был здесь целую вечность. Никифоров загодя украсил стены воздушными шариками и всякой мишурой, натащил ещё больше мягких игрушек, нарисовал плакаты…       — Боже, Виктор! — невольно засмеялся я. — Сколько времени у тебя всё это заняло?       Он улыбнулся, но не ответил, а продолжал играть в гида, рассказывая спящему Сумире, где что находится в нашем доме. Я устроился в кресле, расслабленно прислушиваясь к говорку Виктора, который мешал русские и японские слова — даже я с трудом понимал, — и думая, что никогда ещё не был таким счастливым, как теперь.       Эйфория закончилась буквально через пару минут: Сумире проснулся и расплакался.       — Нужно ноготки подстричь, — заметил Виктор во время пеленания. — Он может себя поранить нечаянно. Доктор упоминал об этом…       Пальчики у малыша были крохотные, про ноготки вообще молчу.       — Я этого делать не буду, — отрезал я. — Я боюсь. А если он дёрнется и я ему нечаянно кончик пальца отрежу?       — Юр, такое только в фильмах ужасов случается, — засмеялся Никифоров (но побледнел-таки!). — Ладно, на первый раз я сам.       Каждый раз, как ножнички щёлкали, я невольно вздрагивал. Но всё обошлось: Виктор остриг ноготки аккуратно, Сумире уже успел задремать, так что не дёргал ручками.       — Раз в пять дней придётся делать, — заметил Виктор, сверившись со своим блокнотиком.       А нам ведь нужно было ещё ребёнка и выкупать!       Доктор Хазама был прав, предположив, что первое купание будет для нас тем ещё «челленджем». Заняло у нас это часа полтора, не меньше, причём собственно в ванночке Сумире пробыл не дольше пяти минут, а всё остальное время мы спорили, как надо купать детей, мерили термометром температуру воды и линейкой глубину наполнения ванночки, примеривались, как в эту самую ванночку опустить Сумире и как его придерживать, чтобы вода не залилась в уши. Купание Сумире воспринял однозначно: ему не понравилось. Наверное, когда его мыли в больнице, он тоже плакал.       Но это всё оказалось сущими пустяками. К вечеру — в первый же день дома! — мы с Виктором умудрились сделать самую большую ошибку в нашей жизни. Звучит пафосно, но так оно и было. В жизни мы так не раскаивались и не сожалели о содеянном, как в тот момент!       Кормить малыша нужно было часто, круглые сутки фактически, и днём и ночью. «Кормить ребёнка нужно по расписанию, — вычитали мы в проспекте, — строго по расписанию. У ребёнка должен быть режим. Если ребёнок спит, то его следует разбудить и накормить. Голодание очень вредно». И всё в том же духе.       — Жалко его будить, — сказал я, глядя на Сумире.       Была ночь. Малыш сладко спал, шумновато сопя носом.       — Но по времени уже пора кормить, — возразил Никифоров. — Разбудим?       — Ладно, — кивнул я и, потормошив Сумире за ручку, — позвал: — Сумире? Сумире…       Ребёнок заворочался, личико его сморщилось, на нас плеснуло фиалками из раскрывшихся глазок.       Следующие два с половиной часа были настоящим кошмаром! Сумире расплакался, и мы никак не могли его успокоить. Виктор носился по комнате кругами, пытаясь его укачать, пел песенки… ничего не помогало! Ребёнок всё плакал и плакал, пока не начал икать от плача, а начав икать — расплакался ещё громче, потому что испугался собственной икоты. Мы уже готовы были рвать на себе волосы или бежать за помощью к доктору Хазаме, когда Сумире наконец успокоился. Должно быть, устал плакать. Покормить его так и не удалось: соску он выплёвывал.       — Ох, Сумире, — тихонько сказал Виктор, осторожно кладя малыша в кроватку, — какой же твой папашка дурак!       И он с серьёзным видом записал в альбом: «Никогда не буди ребёнка, если он спит. Раз он спит, значит, всё в порядке. К чёртовой матери расписание и эти придурочные проспекты!»       Пожалуй, это было одно из самых первых правил обращения с ребёнком, которое мы «изобрели».