Две полоски

      Я мимоходом бросил взгляд в зеркало и не выдержал. Из глаз покатились слёзы, я бухнулся на стул, закрыл лицо руками и расплакался.       Прошло почти два месяца со дня родов, но, несмотря на уверения доктора Хазамы, что вот-вот всё изменится, я до сих пор не пришёл в форму. Капилляры с лица пропали, но рыхлый «спасательный круг» в районе талии никуда не делся и безобразной складкой отвисал вниз, а из-за синяков под глазами лицо было похоже на морду панды.       Дни бежали в бешеном темпе, смотреться в зеркало было некогда: мы с Виктором были поглощены заботой о малыше, — но на подсознательном уровне стресс всё накапливался и накапливался. От недосыпания я был дёрганый, раздражённый, из рук всё начало валиться. Виктор пока держался — или делал вид, что держится, — но и у него под глазами появились синяки.       Этим утром я, когда переодевался, увидел себя голым в зеркале, и нервы не выдержали.       Виктор, возившийся всё утро на кухне с пелёнками, заглянул в спальню, обеспокоенно всплеснул руками:       — Юри? Господи, что такое? Что случилось? Где-то болит?       Он присел возле меня на корточки, пытаясь заглянуть мне в лицо.       — Это ужасно, Виктор! — навзрыд говорил я, закрываясь от него руками. — Просто ужасно! Я так не могу больше! Почему уже всё не станет как надо?!       — То есть? — осторожно закинул удочку Никифоров, силой отведя мои руки.       — Я… это ужасное тело… Я как отвратительная гусеница, — давясь слезами, выговорил я. — Ненавижу, ненавижу себя!       — В-ва… — непередаваемым тоном протянул Виктор, — опять двадцать пять! Успокойся, со временем придёшь в форму. Доктор ведь сказал…       — Обманывает!       — Юр, — укоризненно прервал меня мужчина, — прекрати. Ты просто устал, не выспался, поэтому…       — И совсем не поэтому!       — И что это вообще за разговоры? У тебя потрясающее тело.       — Хватит! Как будто я поверю, что… Мне самому на себя смотреть противно, а ты хочешь, чтобы я поверил, что тебе нравится?       — Нравится, — категорично ответил Никифоров. — Самое сексуальное на свете.       Я почти взвыл от отвращения к самому себе. Виктор закатил глаза, потом вдруг подхватил меня на руки и бухнул на кровать.       — Ты что? — даже испугался я.       Мужчина попытался снять с меня футболку, но я вцепился в неё мёртвой хваткой. Виктор сдался, поцеловал мой живот через ткань и пробормотал:       — Самое потрясающее тело на свете, которое подарило мне — нам! — ребёнка. Что может быть сексуальнее, желаннее… И не смей говорить, что оно отвратительное! Я тебя стукну, Кацуки Юри, честное слово, я тебя стукну за такие слова!       Он глянул на меня неодобрительно, покачал головой, видя, что его слова меня ничуть не успокоили. Я растирал по лицу слёзы ладонями, но никак не мог успокоиться: грудь сдавливало рыданиями, нос и горло были забиты мокротой… Никифоров вытянул из коробки салфетку, прижал её к моему носу и заставил меня высморкаться.       — И что с тобой делать… — пробормотал он сокрушённо, потом вскинулся, будто его осенило, и воскликнул: — Ладно, вызов принят! Гусеница, говоришь? Тогда я сделаю из тебя бабочку.       — Ч-что? — растерялся я.       Виктор двинул колено мне между ног, просунул ладонь под футболку, лаская солнечное сплетение:       — Если мы займёмся сексом, это тебя успокоит? Поверишь тогда, что ничего не изменилось и что я по-прежнему хочу тебя? Так же сильно, как и прежде. Может, даже сильнее.       — П-подожди, — в смятении забормотал я, пытаясь его остановить, — я не уверен… что уже можно… этим… Доктор ведь говорил, что… Я же только-только… Виктор?!       — Вот и проверим.       Его рука нырнула мне в трусы, прокатилась в промежность, ребро ладони потёрлось о складку. Я почувствовал себя неуютно: внизу живота напряглось, похоже на спазм или на колики, не больно, но точно неприятно. Хазама предупреждал, чтобы мы не торопились с возобновлением половых отношений. Была куча нюансов, в том числе болевой синдром или вторичная беременность.       — П-презерватива же у тебя нет? — промямлил я, пытаясь спихнуть Никифорова с себя.       — Не волнуйся, я не буду кончать.       — Виктор! Ах…       Мужчина надвинулся на меня, тело очень неохотно его приняло. Я вцепился в воротник его рубашки, скрипнул зубами.       — Больно? — всполошился Никифоров. Спохватился!       Больно не было, скорее странно. Внутри всё тут же наполнилось влагой, я почти физически ощущал, как она струится из меня, как член Виктора тонет внутри, но почти не ощущал фрикций. Будто переборщили со смазкой. Никифоров подался назад, придержал пенис ладонью, удерживая головку у самого входа и позволяя влаге вытекать.       — Так сразу возбудился? — с улыбкой спросил он у меня.       Я вспыхнул. Виктор сам был на взводе. Кажется, он с трудом сдерживался, чтобы не накинуться на меня, как волк на овечку, — во всяком случае было в его взгляде сейчас что-то маньячное.       — Точно не позволишь мне снять с тебя футболку? — уточнил он, взявшись за нижний край.       Я отчаянно помотал головой. Голым заниматься сексом я пока не был готов. Никифоров вздохнул:       — Ну ладно, оставим так.       Он примерился, втолкнул внутрь сначала головку, потом весь пенис, легко покачиваясь надо мной на вытянутых руках. Я комкал пальцами край футболки, оттягивая её вниз, но пенис напрягся и торчал вверх, приподнимая ткань. Виктор подлез ладонью под футболку, лаская плоть у основания и поглаживая пястью вдоль ствола.       — Сразу со всех сторон? — промурлыкал он, изгибаясь, чтобы поцеловать меня в губы. — Какой же ты…       Окончание фразы утонуло в поцелуе, я закатил глаза, слабо шевеля языком в ответ. Внутри уже теплело вожделением, оргазм вспыхнул фейерверком и — погас, чтобы вспыхнуть снова через полминуты. Хлюпающий звук, когда пенис мужчины двигался во мне, стал громче и интенсивнее: сокращающиеся рефлекторно мышцы удерживали его, не давая скользить свободно. Никифоров тихонько охнул, поспешно высвободился и со смущённой улыбкой юркнул в ванную. Я сдвинул колени, было мокро и горячо. Приглушённые стоны из ванной говорили о том, что мужчина, наверное, скоро кончит. Я почувствовал лёгкий холодок при мысли об этом, тронул промежность пальцами, погружая кончики внутрь. Складка казалась припухшей и пульсировала, отголоски пульсации терялись глубоко внутри. Мне определённо не хватило этого короткого соития. Я машинально задвигал пальцами, погружая их глубже; сквозь них опять засочилась влага.       — Хм, — сказал вышедший из ванной Виктор, — и что это мы тут делаем? Бессовестно изменяем?       Я поспешно сдвинул колени и дёрнул на себя одеяло. Виктор забрался на кровать, потянул одеяло на себя:       — Не закрывайся. Продолжай. Я хочу посмотреть, как ты мастурбируешь.       — Вот ещё! — вспыхнул я. — Ничего такого я не делал…       — Ну конечно. Я ведь знаю, что ты не насытился…       — Не говори об этом вслух! — пискнул я, зажмурившись.       — Не буду, — тут же согласился он.       Я приоткрыл один глаз и нерешительно взглянул на мужчину. Уж слишком быстро он согласился. Как-то подозрительно!       — Но, согласись, несправедливо, что я получил больше, чем ты? — добавил Виктор, снова подёргав одеяло.       — Я в порядке. Мне хватит, — пробормотал я.       — А мне нет, — тут же возразил он и нырнул под одеяло.       — В-Виктор? — опасливо позвал я и тут же ахнул, почувствовав его язык, заскользивший вдоль складки, и губы, прихватывающие и посасывающие её края.       Я зажал рот обеими руками, глуша стон, который не замедлил вырваться из горла. Фейерверки опять начали взрываться. Нет, даже не фейерверки, а как будто лопались пузырьки в банке с газировкой: один за другим, один за другим…       — Как же ты быстро заводишься… — шепнул Виктор из-под одеяла.       Я прижал руки ко рту ещё сильнее: его дыхание защекотало нежную кожу промежности, разогнало мурашки по всему телу. Мышцы крепко сжались и тут же расслабились очередным фейерверком, а после сокращались не переставая от каждого прикосновения его ловкого языка. Когда Виктор всё-таки вспомнил, что не мешало бы уделить внимание и моему наряжённому пенису, и попытался взять его в горсть, я тут же кончил. Его ладонь дрогнула, почувствовав скатывающиеся в неё горячие струйки, но всё-таки какое-то время ещё путешествовала по стволу вверх-вниз, то крепко, то нежно растирая налившиеся кровью прожилки вен и стимулируя тем самым новые выбросы спермы. Губы его всё это время не переставали целовать и посасывать края складки, а язык… «А, — слабо подумал я, — так я могу кончать одновременно и там, и там… Интересно, я всегда так мог?»       Виктор бухнулся на свою подушку, тяжело дыша. Лицо его горело румянцем, тело подрагивало, будто это не я кончил, а он.       — У тебя ведь опять не встал? — спросил я, немного приподняв край одеяла, чтобы убедиться в этом.       Никифоров отрицательно качнул головой, но мне и видеть не надо было, чтобы понять, что это так.       — Полежу пару минут и в ванную сбегаю… — выдохнул он, отирая лицо ладонями. — Спи. Тебе ведь хватит, верно?       Я потёрся лицом о подушку. Приятная усталость разливалась по телу, всё ещё ощущающему отголоски фейерверков. Как давно же я не засыпал таким удовлетворённым…       Сумире расплакался в детской. Я хотел было встать, но Виктор толкнул меня обратно в кровать:       — Я сам, спи.       Я вырубился моментально и спал, как сурок, до самого утра. Никифоров, думаю, не стал меня будить и ночью вставал к Сумире сам (судя по количеству пелёнок, которые лежали у стиралки к утру, вставал он не меньше трёх раз).       Проснулся я свежим и полным сил — впервые за последние два месяца — и подумал смущённо, что, должно быть, мне на самом деле нужна была хорошая порция секса, чтобы прийти в себя. Во всяком случае обвислый живот, когда я пошёл в ванную умываться, меня больше не беспокоил.       Виктор уже успел покормить Сумире и теперь укачивал его на руках, разговаривая с ним на невозможном никифоровском языке и наверняка сам с трудом понимая, что говорит.       — Доброе утро, — сказал он, поднимая на меня глаза. — Как спалось?       — Отлично просто, — покраснев, ответил я и протянул руки, чтобы взять у него малыша.       Сумире уже задрёмывал, ротик его то и дело приоткрывался зевотой.       — Нужно было разбудить меня, — пожурил я Никифорова. — Ты не выспался, а я…       — Нормально всё, — возразил Виктор, потерев край глаза пальцем. — Сейчас лягу и пару часов посплю. Тебе нужно было хорошенько…       Я покраснел ещё сильнее, потому что Виктор многозначительно замолчал.       — …выспаться, — как ни в чём не бывало докончил мужчина. — Нужно было раньше тобой заняться: друг другу тоже нужно внимание уделять. Ну что, больше не считаешь себя гусеницей?       Я положил Сумире в кроватку, накрыл одеяльцем, похлопывая легонько его по животику.       — Не знаю. Но я успокоился, правда.       — Гусеницы ведь тоже разные бывают, — заметил Никифоров, подкрадываясь и запуская руки мне под футболку. — Некоторые очень даже миленькие. Гусеничка моя…       — Господи, кем я только у тебя не был… — отозвался я, закатывая глаза. — Что будет в следующий раз? К чему мне морально готовиться?       Виктор фыркнул:       — Всё зависит от тебя, Юр. Посмотрим, к чему приведут все эти метаморфозы. Пообещай только, что больше никогда не будешь думать о себе так. Даже я, как бы я тебя не любил — безумно! — ничего не смогу поделать, если ты не сумеешь полюбить самого себя.       Я неловко улыбнулся. Полюбить кого-то ещё было гораздо проще.