Две полоски

      — Так, это был уже шестой вздох. Или седьмой? — проронил Виктор. — Юр, ну что ты маешься?       Мне нужно было сегодня утром идти на осмотр к доктору, я нервничал, мотался по спальне из угла в угол и, наверное, тяжко вздыхал (раз уж Никифоров это упомянул, то выходило, должно быть, основательно).       — Сегодня осмотр.       — И? — не понял мужчина.       — Ох, мы же вчера… Как думаешь, доктор заметит? Я же со стыда сгорю, если заметит!       — Тише, разбудишь, — шикнул на меня Виктор.       Я обернулся и взглянул на кровать. Никифоров притащил Сумире в комнату и теперь лежал на кровати на боку, легонько похлопывая ладонью по животику спящего малыша.       — По всему рано было снова начинать заниматься этим, — понижая голос, сказал я.       — Ну, я же не кончал, так что вряд ли он что-нибудь обнаружит, — заметил Виктор, вгоняя этим замечанием меня в краску. — Да к тому же всегда можно отвертеться, сказав, что это была мастурбация… или петтинг. Да наплевать!       — Ну да, конечно, это же не тебе сидеть полчаса с раздвинутыми ногами, — проворчал я, — и не в тебя будут запихивать всякие металлические штуки. А если ещё к тому же заметит что-нибудь…       Я плюхнулся на край кровати и закрыл лицо руками. Виктор осторожно перелез ко мне, обхватил рукой за шею и смачно поцеловал. В другой раз это бы меня успокоило, но сейчас тело моментально среагировало. Я отпихнул мужчину и юркнул в ванную. На трусах расплывалось мокрое пятно. Вот о чём следовало бы поговорить с доктором: так обильно даже во время приёма гормонов не было, а сейчас… Может, потому что ещё не пришли в тонус мышцы после родов? Я, конечно, и раньше возбуждался от поцелуя или при мысли о чём-то этаком, но чтобы конкретно потечь…       — Ты там в порядке, Юри? — позвал Виктор.       — В порядке, — отозвался я нервно, переодеваясь. Если так пойдёт, мне трусов не хватит! Салфетку, что ли, подложить?..       И я отправился к доктору Хазаме, строго-настрого запретив себе думать о чём бы то ни было: не хватало ещё опозориться во время осмотра!       Доктор для начала задал пару стандартных вопросов, я ответил, и он предложил мне пройти в смотровую. Я разделся, взобрался на ненавистное кресло. Доктор подошёл, натягивая перчатки.       — Психологическое состояние у вас, мистер Кацуки, я вижу, значительно улучшилось с момента прошлого осмотра, — заметил доктор.       — Правда? — рассеянно спросил я.       — Да, это заметно. А как самочувствие в целом? Удаётся выспаться? — спросил он, придвигая к креслу столик с инструментами.       — Не всегда, — признался я, несколько нервничая. Что ещё ему «заметно»? — Но мы с Виктором стараемся чередоваться… и днём по очереди отсыпаемся.       — Понятно. Ничего не беспокоит?       Воцарилось недолгое молчание. Доктор был занят осмотром. Я напрягся, потому что металлическая «плойка» неприятно холодила внутри, а всё больше потому, что, кажется, начало наполняться влагой с угрожающей скоростью. Если оно подтечёт, я…       — Беспокоит, — нервно сказал я. — Выделения… обильные.       — Я вижу, — заметил Хазама.       Я залился краской:       — И так спонтанно… бывает, на ровном месте.       — Я бы не сказал, что «на ровном», — возразил доктор. — Сейчас это реакция на физическую стимуляцию. А количество вызвано тем, что вы буквально плещете гормонами.       — Но ведь я же не принимаю таблетки?       — Организм сам вырабатывает. После родов это вполне естественно… Не напрягайтесь так. Мне нужно вытащить инструмент.       Звук, который при этом раздался… Я просто прямо как рак покраснел! Хазама к этому отнёсся спокойно и, словно бы не заметив моей реакции, продолжал:       — Можете одеваться, я уже увидел всё, что хотел. Воспользуйтесь салфетками. На подоконнике коробка. А потом мы с вами немного побеседуем.       Он отошёл обратно к столу, на ходу сдёргивая перчатки с рук. Я сполз с кресла, сконфуженно сдвинул колени, ковыляя к подоконнику за салфетками. О чём это он собирается со мной беседовать? А вдруг он что-то заметил? Виктор, конечно, не кончал, но… Я оделся (всё-таки подпихнув в трусы несколько свёрнутых салфеток) и сел на стул возле докторского стола, ожидая чего угодно. Вот как спросит сейчас…       — Должен сказать, ваше психическое состояние меня сильно беспокоило до сегодняшнего дня, — сказал Хазама. — Налицо были все признаки послеродовой депрессии. Но сейчас вы, кажется, уже достаточно оправились после родов, не так ли?       Я соображал, что бы на это ответить. Доктор моего ответа дожидаться не стал.       — Всплеск гормонов тому подтверждение, — продолжал он. — Я бы пока не рекомендовал возобновлять половую жизнь… Или уже? — проницательно спросил доктор, взглянув на меня.       — Нет, — соврал я, но густо покраснел. — Не совсем. Не так, чтобы уж… П-петтинг, — выпалил я.       — И как прошло? — с интересом спросил Хазама. — Да не стесняйтесь вы так! О чём мы только уже с вами не говорили.       — Ну да… — заёрзал я на стуле. — Это было… не для удовольствия, а в терапевтических целях.       — Хм? — приподнял брови Хазама.       — Ну, понимаете, меня… беспокоило… мой внешний вид после родов… живот и… ну, в общем, и Виктор… — забормотал я, спотыкаясь на каждом слове.       — Понятно. А сейчас не беспокоит?       — Я бы соврал, если бы сказал, что нет, — честно ответил я, — но уже совершенно точно не так, как вначале. Это было эгоистично с моей стороны думать о себе, когда надо думать исключительно о ребёнке.       — Эгоизм в умеренных дозах даже полезен, — возразил доктор. — Думать о себе можно и нужно. Вы должны оставаться собой, а не проецировать собственную жизнь на малыша. И не в коем случае не расценивать ограничения в собственной жизни как жертву во имя ребёнка. Вы, надеюсь, не думаете так, мистер Кацуки?       Я задумался над его вопросом. Пожалуй, пару раз такая мысль приходила мне в голову — в первые месяцы беременности, когда я думал о фигурном катании, и когда мы пришли с Виктором на каток… Но мысль эта была вызвана не пафосными излияниями, а вполне приземлёнными соображениями. Просто я слишком сильно люблю фигурное катание, чтобы не думать о нём даже сейчас, но в то же время Виктора я люблю сильнее — настолько, чтобы ради него отказаться даже и от фигурного катания, а сейчас мне предстоит выяснить, насколько сильно я люблю Сумире.       — Это всё непросто, доктор, — проговорил я, блуждая взглядом по стеллажным полкам, заставленным толстыми папками, среди которых была, вероятно, и моя история болезни. — У меня ведь и без того в жизни было выше крыши ограничений. Сломанный позвоночник, бесконечные операции… Беременность и роды — не худшее, что со мной случалось в жизни.       — Вообще-то я не о фигурном катании говорил, — заметил Хазама и чуть улыбнулся, — ну да ладно.       Больше он у меня ничего не расспрашивал, дал несколько рекомендаций общего характера и разрешил физические нагрузки — умеренные, — чтобы привести в порядок фигуру. Я вышел от него в некотором недоумении. Разгадал он моё бессовестное враньё или нет?       Но, пожалуй, мои мысли теперь больше занимали его слова об эгоизме и о жертвах. Проецировать собственную жизнь на ребёнка? Что это он имел в виду? Ребёнок ведь… это не просто ребёнок. Это целый мир. Мир по имени Сумире. Я невольно улыбнулся. Эта фраза мне очень понравилась, нужно непременно записать в дневник.       К слову, дневник я в первые месяцы после выписки вёл как попало. Событий было море, только успевай записывать! Почти каждый день что-нибудь да происходило. Виктор, когда вспоминал, подписывал даты, но по большей части нам было не до того. Мир по имени Сумире вторгся в наш с Виктором мирок и перекроил его до неузнаваемости.        «Открытия» следовали одно за другим.       Я проснулся рано. Виктор ещё спал, утомлённый после бессонной ночи: Сумире долго не удавалось успокоить, после того как он проснулся и заявил о своих мокрых пелёнках. Малыш, должно быть, ещё спал, потому что из детской не доносилось ни звука. Я потихоньку встал, принял душ и подумывал над тем, чтобы собрать ночные пелёнки и отправить их в стирку. Вот только нужно прежде заглянуть в детскую и полюбоваться спящим личиком Сумире. Это бы меня точно зарядило энергией на весь день!       Я потихоньку подошёл к кроватке, наклонился над ней… Сумире не спал. Он лежал молча с открытыми глазами. Бровки у него слегка шевелились, но точно не в преддверие скорого плача. Над кроваткой висел мобиль, медленно вращаясь, и мне показалось, что Сумире следит за ним. Потом его глаза дёрнулись, и малыш совершенно точно поймал мой взгляд. Скорее всего, это вышло бессознательно, но поразило меня настолько, что я сел где стоял.       — Юр, ты что там делаешь? — спросил вошедший в детскую Виктор.       Я перевёл на мужчину восторженный взгляд:       — Виктор, Сумире на меня посмотрел!!!       — Хм? — не понял Никифоров. — И что?       — Да нет же! Посмотрел на меня, понимаешь? — захлёбывался восторгом. — Доктор говорил, что ребёнок скоро научится задерживать взгляд на предметах. Ну и вот!!!       — Ох, как-то мне не нравится, что ты себя причисляешь к предметам, — заметил Виктор со смехом, подходя и заглядывая в кроватку. — А кто это тут у нас лежит и… спит? — удивился он.       Я посмотрел на малыша. Глаза того была закрыты, слышалось тихое сопение.       — А ты уверен, что тебе не померещилось? — на всякий случай спросил Виктор.       Я гневно на него воззрился. Никифоров, продолжая посмеиваться, вытолкнул меня из детской за плечи:       — Пусть спит. А у нас с тобой сейчас будет свидание…       Я покраснел, но Никифоров докончил:       — …с пелёнками.

…

      Сумире чмокнул и перестал сосать. Я кормил малыша, сидя на стуле в кухне, а Виктор как раз готовил завтрак для нас самих и консервным ножом сдёрнул крышку с бутылочки уксуса. Чпок! Крышка покатилась по столу.       — Слушай, Виктор, по-моему, он прислушивается, — обеспокоенно сообщил я мужчине.       — Да? И что в этом такого? — полуобернулся Никифоров.       — Он есть перестал. Наверное, размышляет, что это такое он услышал, — предположил я.       — А ты не замечал разве? — удивился Виктор. — Он всегда примолкает, когда мы начинаем разговаривать.       — Не то что бы не замечал, но… Одно дело звуки голосов, а другое… этот чпок, — возразил я, глядя на Сумире. Он уже снова начал сосать соску.       «Слуховое сосредоточение» — вот как это назвал доктор Хазама.       Вскоре Сумире и на погремушку начал реагировать. Виктор прыгал вокруг кроватки, вытрясая из погремушки какие-то папуасские ритмы с азартом заядлого шамана. Поначалу малышу треск не нравился, это уж точно: бровки его шевелились недовольством, — но он совершенно точно к нему прислушивался. А потом стрельнул глазами и… повернул голову в ту сторону, где телепался Виктор. У меня по телу от пяток к ушам пробежала какая-то электрическая искра.       — Виктор… — начал было я, но осёкся.       Взгляд Сумире уже был устремлён на меня. «Зацепился», как говорил доктор. Виктор перестал трясти погремушкой, вздохнул и пробормотал, кажется:       — Нет, всё-таки тебя он любит больше. Ему даже погремушки не нужны, если он твой голос слышит.       — Да ты преувеличиваешь, Виктор, — смущённо, но не без удовольствия возразил я.

…

      Во время пеленания мы стали выкладывать Сумире на животик. Доктор Хазама сказал, что это нужно делать для укрепления мышц малыша.       Сумире уже иногда делал попытки приподнять головку, когда лежал на спине, но удерживать её у него не получалось. Кажется, это его огорчало.       — Маленький самурай! — повадился приговаривать Никифоров, когда возился с ним.       — Почему самурай? — удивился я.       — Потому что Сумире никогда не улыбается. Обидно даже.       — О… — растеряно отозвался я.       Сумире на самом деле не улыбался. Вид у него всегда был серьёзный, даже насупленный. Чуть что — шевелил бровками, проявляя характер. Виктор всеми силами старался заставить малыша улыбнуться: и агукал, и рожицы ему строил, и щекотал пяточки, и игрушками прельщал — бесполезно! Но наш «маленький самурай» нипочём не хотел смеяться. Он только поджимал губки, а иногда, когда ему надоедало чересчур пристальное внимание, начинал плакать.       — Сдаюсь, — обессилено сказал Виктор, хватаясь за голову, когда малыш в очередной раз разразился плачем на его ужимки.       — Да ладно, — отозвался я, прыгая по детской, пытаясь укачать расходившегося малыша, — может, он просто не в настроении. Лучше не навязываться. Утю-тю…       — «Утю-тю»? — уточнил Никифоров, высоко выгибая бровь.       Кажется, этот новый звук Сумире понравился. Он примолк и уставился на моё лицо.       — О, подействовало, — неподдельно удивился я.       — В самом деле, — не меньше моего удивился Никифоров.       Так-то Сумире порядочно гримасничал в ответ на наши к нему воззвания. Появлялось и некое подобие улыбки, но это была не улыбка в истинном смысле, а всего лишь ещё одно проявление развивающейся мимики. Иногда я даже начинал подумывать, что Сумире вообще всё на свете не нравится.       — Маленький самурай… — пробормотал я, тихонько потыкав пальцем Сумире в щёчку. Разумеется, это ему тоже не понравилось: он тут же скуксился.       Засмеялся Сумире впервые вовсе не нашим потугам его рассмешить.       Малыш часто плакал: зевнёт, у него пискнет в горле — и всё, ревёт; чихнёт или икнёт — так же история. Булькнет в животике — ну, сами знаете, что дальше. Вот интересно, даже громкие звуки — например, звук нечаянно упавшей ложки — его не пугали, а такие пустяки доводили буквально до истерики. Казалось, любой звук, который Сумире из себя извлекал, способен был его напугать. Вот, правда, когда пукал, то не пугался, а лишь прислушивался и сосредоточенно сопел.       Виктор в тот день вызвался сменить Сумире пелёнки, хотя была моя очередь. У меня что-то спину прихватило, и я толком не мог ни согнуться, ни разогнуться. Никифоров перемазал меня кремом от копчика до лопаток и посадил «сушиться», а сам стал менять Сумире пелёнки. Тот уже порядочно скуксился и вот-вот готов был заплакать. Оно и понятно: кому понравится, когда у тебя попа мокрая?       — Запудрить надо, — сообщил Никифоров, — покраснела попа немножко. Нет-нет, сиди, я сам принесу.       Он сбегал за присыпкой. Сумире в это время лежал на спине и дрыгал ножками, покрякивая — первейший признак, что развопится в ближайшее время. Я попытался отвлечь его погремушкой. Виктор вернулся, высыпал порядочно присыпки на ватный диск и занялся проблемным местом. Кажется, он даже переборщил: я никогда не использовал столько присыпки.       Пуф! Сумире пукнул, взвилось белое облако, накрыло Виктора. Он ойкнул, распрямился, отплёвываясь и моргая глазами. Лицо у него было как у актёра кабуки — белое. Сумире вдруг… заливисто засмеялся. Мы с Виктором замерли и во все глаза уставились на него. Он совершенно точно хохотал, пуская пузыри.       — Вот так-так, — поражённо промолвил Никифоров, — смеётся!       В горле у малыша пискнуло, мы напряглись: сейчас испугается и заплачет! Но Сумире не обратил на этот писк никакого внимания, продолжая заливаться смехом.       — О, как же это мило… — растаял Никифоров, забывая, что весь в присыпке, и помчался за фотоаппаратом.       Разумеется, Сумире тут же опять стал «маленьким самураем», стоило только мужчине навести на него объектив, но запечатлеть хотя бы улыбку на губках Виктору всё же удалось.       — Ты умойся сначала, — посоветовал я, когда он помчался распечатывать и вклеивать фотографию в альбом.

…

      — Виктор, — недовольно сказал я, — рано переворачивать Сумире на животик. Я же ещё не успел его подмыть.       — А? — удивлённо откликнулся Виктор.       Я отвлёкся, чтобы достать ещё одну салфетку, а Никифоров взял и перевернул малыша!       — Я смесь готовлю, — возразил мужчина, демонстрируя мне бутылочку и ложку. — Ничего подобного я не делал.       — Виктор! — возмутился я. А теперь ещё и оправдывается!       Решив отчитать Никифорова за ребячество позже, я занялся малышом, перевернув его на спину — так было удобнее возиться с его попой — и придерживая рукой за ножку. Сумире иногда пинался: Виктору как-то заехал пяткой в подбородок, когда тот наклонился слишком низко. Сейчас он тоже упёрся ступнёй мне в ладонь с поражающей для его возраста силой. Думаю, он решил, что мы опять начали играть в «пружинки». Для развития моторики нужно было выполнять специальные упражнения, призванные укрепить мышцы. Например, «турничок», когда малыша учат вставать на ножки, и куча других. «Пружинки» Сумире, кажется, особенно нравились, — во всяком случае, выглядел он очень довольным, когда ему удавалось отпихнуть мою ладонь и максимально вытянуть ножку. Разумеется, я поддавался. Вот только теперь он принимал за «пружинки» каждую попытку взять его за ступню и начинал с сопением лягаться.       Я взял подгузник, развернулся обратно к пеленальному столику и… потрясённо увидел, что Сумире, как-то по-особенному дрыгнув ножками, завалился на бок и перевернулся на живот.       — Виктор! — выдохнул я, роняя подгузник.       — Я видел! — дрожащим шёпотом ответил Никифоров.       Сумире научился переворачиваться.

…

      — Юр? Юри…       Я разлепил глаза. Виктор тормошил меня за плечо, лицо у него было встревоженное и бледное. А я только-только прилёг отдохнуть, справившись со стиркой. Впрочем, не «только-только»: если верить будильнику, проспал я не меньше четырёх часов.       — Что? — промямлил я, не без труда садясь и спуская ноги на пол.       Сумире заболел.       — Что?!       Сон с меня махом слетел.       — С ним же всё было в порядке?!       В самом деле. Ещё вчера Сумире был совершенно точно здоров. Он повадился хватать всё подряд, неважно что это было, палец или игрушка, и тянуть в рот. Мыть обсосанные им погремушки приходилось по десять раз на день. И у меня сразу же закрались в голову подозрения, что какая-нибудь бактерия прицепилась так крепко, что отмыть её не удалось, поэтому Сумире и заболел. Всё это промелькнуло в голове за одну секунду, и я помчался в детскую вперёд Виктора.       Сумире действительно выглядел нездоровым: он был весь какой-то вялый, щёчки горели… В довершение всего он расплакался и не захотел есть.       — К доктору! Немедленно! — разом сказали мы с Никифоровым, когда кто-то из нас додумался смерить Сумире температуру. Она была несколько повышена.       Сумире всё плакал и плакал, Виктор безуспешно пытался его укачать. Я наспех оделся, и мы помчались в больницу.       — Сумире заболел! — выпалил я, врываясь в кабинет Хазамы.       Доктор стоял у окна с чашкой кофе, полуобернулся в нашу сторону, окинул нас быстрым взглядом и кивнул:       — Я так и думал, что уже пора.       — Что-о? — поразился Никифоров. — Вы что, хотите сказать, что мы так халатно относимся к своим родительским обязанностям, что ожидали, что Сумире заболеет?!       — Вот же глупости, а? — засмеялся Хазама, оставляя кружку на подоконнике и идя к нам.       Я не думал, что доктор хотел сказать именно то, что предполагал Никифоров, но размышлять о чём бы то ни было не мог вообще: Сумире заболел! О чём ещё я могу думать?!       — Дайте-ка сюда, — сказал Хазама, забирая у Виктора малыша и кладя его на кушетку. — Сейчас посмотрим.       — У него… у него температура. Он весь горит. И аппетита нет… — сообразил я назвать симптомы. Врачам ведь нужно сообщать симптомы, чтобы они могли быстрее поставить правильный диагноз. — А если… а если… это менингит?!       — И ещё девяноста девять болезней, которые начинаются точно так же, — прервал меня Хазама. — Удивительно, как вы с вашим супругом похожи!       — В чём? — не поняли мы с Никифоровым.       — Оба законченные паникёры.       Виктор выдал возмущённое восклицание, я растерялся, но, пожалуй, в словах доктора была доля правды. Наверняка мы с момента нашего появления на Огоне седых волос ему прибавили, столько мороки с нами было. В другой раз я бы даже согласился с ним.       — У меня ребёнок болен. Как я могу не паниковать?! — буквально прорычал я. — Он ещё вчера был абсолютно здоров. А сегодня… А если это… корь? коклюш? свинка? полиомиелит?       — Вы мне весь медицинский справочник пересказывать собрались, мистер Кацуки? — не выдержав, рассмеялся доктор. — Сумире привит, никакой кори, свинки, коклюша, полиомиелита, скарлатины, столбняка, туберкулёза… Что там ещё осталось?       — Омфалит, — машинально добавил Виктор, — это может быть омфалит.       Хазама вздохнул:       — Знаете, что? Наведаюсь-ка я к вам домой и конфискую все медицинские брошюрки, которые вы умудрились стащить с больничных стендов. Чтобы вы не забивали себе голову чем не надо. Мистер Никифоров, пупочная ранка давным-давно зажила. Какой омфалит? У Сумире небольшая температура, это верно…       — Пневмония?! — выпалил Виктор, не дослушав.       Хазама недовольно свёл брови к переносице:       — Первый зуб.       — Как? — растерялись мы.       — Первый зуб прорезался. Неудивительно, что Сумире плачет. Дёсны воспаляются, набухают, это больно. Температура, потеря аппетита, запор — типичные симптомы. Вот, взгляните-ка.       Доктор ловко просунул палец Сумире в рот, оттягивая нижнюю губу. Дёсны у малыша на самом деле припухли, а на нижней челюсти сбоку слева виднелся беловатый проблеск первого прорезавшегося зуба.       — Самое время зубам прорезаться, — заключил Хазама. — Готовьтесь. Они пойдут один за другим.       В мире по имени Сумире наступил настоящий апокалипсис — прорезывающиеся зубы! Удивительно, как нам удалось выжить.       А если серьёзно… боже ж ты мой, да поскорее бы они уже все прорезались!!!       Но, как говорится, «фиалочки» были ещё впереди.