Две полоски

      — А может, нам это отпраздновать? — предложил Виктор, крутя игрушкой перед лицом Сумире.       Малыш цапал игрушку ладошкой и, если получалось отобрать, тут же кидал её на пол. В последнее время Сумире это страшно нравилось — отбирать у нас с Виктором что-нибудь и швырять это что-нибудь на пол или куда придётся, иногда даже в нас самих.       Когда Сумире просыпался, он садился в кроватке (у него уже относительно неплохо получалось делать это самостоятельно) и выкидывал из неё всё, что предусмотрительный Виктор туда успел наложить, чтобы малышу было чем заняться, если он вдруг проснётся. Раньше Сумире эти игрушки-погремушки щупал, потом тряс, теперь — выкидывал. Никифоров предположил, что малышу просто надоели старые, и притащил целую кучу новых, но и их постигла та же участь. Думаю, Сумире так «играл».       А ещё малышу нравилось ухватить меня или Виктора за нос, или за волосы, и тянуть. Было, конечно, больновато, но я больше переживал, что он может порезать ручку, и додумался повязывать волосы платком или шарфом, когда держал Сумире на руках. Сколько же удовольствия ему доставляло стянуть с меня этот платок!       Сумире очень нравилось, когда я брал его на руки, да и к Виктору он тоже просился. Никифоров с удовольствием таскал ребёнка по дому, показывая на предметы пальцами и называя их. В какой же восторг Виктор пришёл однажды, когда малыш на вопрос, а где же у нас люстра, показал на неё пальцем! Ну, это было значительно позже, забегать вперёд не стоит, а речь пойдёт о совсем другом дне, который перевернул нашу жизнь с ног на голову (в который уже раз).       Сумире в тот день впервые пополз — по-пластунски, всего на метр или меньше, чтобы достать откатившуюся игрушку. Виктор издал такой вопль восторга, что мы с малышом оба на него воззрились, каждый со своего ракурса (сам мужчина сидел на полу, играя с Сумире, а я прилёг ненадолго, потому что спина в последнее время побаливала интенсивнее обычного).       — Надо это отпраздновать! — объявил он, записав столь знаменательное событие в блокнотик. — Впервые пополз — так он уже и скоро пойдёт!       — Не скоро, — возразил я, — ни разу не скоро. Он ещё толком ползать не научился и стоять не умеет.       Мы ставили Сумире на ножки, придерживая его под мышки, он пританцовывал, шлёпая ступнями по полу, но, разумеется, это «не считалось».       — Но за бортики кроватки он уже хватается, — возразил Виктор. — Я читал, что это скорый признак того, что малыш научится приподниматься и вставать самостоятельно.       — Хорошо, хорошо, как скажешь, — сдался я.       — Так, может, нам это отпраздновать? — вернулся Никифоров к прежнему разговору. — Научился ползать — как это не отпраздновать?       — И что ты предлагаешь? — нехотя спросил я. Из-за неважного самочувствия я бы лучше пролежал весь день, свалив на Виктора работу по дому. А зная Виктора, можно было предположить, что он устроит бурлеск из праздника.       Но Никифоров сказал:       — Тут в городе пиццерию открыли. Как насчёт сбегать и купить большую пиццу?       Идея была на редкость обычная, как-то даже не по-никифоровски. Получив моё согласие, Виктор сказал, что сбегает в город после обеда, а когда уложим спать малыша, то и «отметим».       — Ты, надеюсь, не о спиртном? — уточнил я.       — Одну баночку пива на двоих, что скажешь? Сто лет уже пива не пили.       Я неуверенно кивнул. На самом деле пропустить стаканчик даже хотелось: я уже несколько лет — по понятным причинам — не брал спиртного в рот. Женщинам, я знал, тем женщинам, что кормили малышей грудным молоком, спиртное было категорически противопоказано. С доктором у нас об этом разговора не заходило: в последний раз алкоголь упоминался после гормональной терапии, когда мы с Виктором собирались приступить к зачатию, но тогда и ежу было ясно, что к чему.       В общем, после обеда Никифоров отправился в город за пиццей и пивом, а я возился с Сумире, укладывая его спать. Спина заныла пуще прежнего, я уткнулся лбом в бортик кроватки и закрыл глаза. Пожалуй, завтра стоит заглянуть к доктору и попросить у него каких-нибудь таблеток. К возвращению Виктора я несколько пришёл в себя, а Сумире заснул.       Никифоров продемонстрировал большую коробку с пиццей-ассорти (половина — с анчоусами, половина — с сыром) и баночку безалкогольного пива (зря я волновался), и мы сели праздновать первое «поползновение» (как в шутку назвал это событие Виктор) нашего ребёнка.       — Какую будешь? — спросил мужчина, открывая коробку.       Пицца выглядела восхитительно. Я взял кусок с анчоусами — всегда любил этот вкус, — Виктор — кусок с сыром.       — Иногда нужно себя баловать, — заметил он, наливая пиво в стаканы, вышло по полстаканчика каждому, даже меньше, когда пена спала. — Взял безалкогольное, чтобы уж наверняка. Я не уверен, что тебе уже можно…       — Полгода уже после родов прошло, — возразил я. — А впрочем, мне и одного глотка хватит, не так уж я и люблю спиртное…       Пиво мне показалось не таким уж и вкусным, как представлялось до этого. Скорее всего, я просто уже отвык от его вкуса, или японское пиво отличалось от местного… Я отдал свой стакан Виктору, пусть допьёт, если хочет, а сам занялся пиццей и съел едва ли не всю анчоусную половину. Никифоров неторопливо смаковал свой сырный треугольник и иногда прихлёбывал из стакана. Вид у него был бесконечно довольный.       — Сырную хочешь? — предложил он мне.       Я уже наелся, так что отказался.       Прибравшись и сделав ещё кое-что по дому, мы легли спать.       Это началось ночью, часа в три. Я проснулся в холодном поту. Голова болела, в горле трепыхалось что-то вязкое, эластичное; мышцы живота и грудной клетки сводило спазмами. Я выбрался из кровати, дотащился до уборной, и меня тут же вырвало. Полчаса я провёл в обнимку с унитазом, извергая не переваренные остатки пищи. Из носа тоже подкапывало, и глаза начало жечь солью, как всегда это бывает во время сильной рвоты. Горечь во рту подсказывала, что уже пошла желчь, но желудок продолжал выворачиваться наизнанку, пока рвота не превратилась в пустые позывы.       Выйти из уборной я смог нескоро, а когда вышел, то увидел, что за дверью дожидается очень бледный и очень взволнованный Виктор. Он прихватил меня за плечи и повёл в спальню.       — Похоже на пищевое отравление, — промямлил я. — Наверное, в пицце попался не слишком свежий анчоус.       — Чёрт меня дёрнул её купить! — ругнулся Никифоров.       Лучше мне не стало, хоть я и выпил таблетку активированного угля. У меня под утро ещё и температура подскочила.       — Давай я за врачом сбегаю, — сказал Виктор.       — Я сам в больницу схожу, — возразил я, — а ты оставайся дома. Сумире скоро проснётся, нужно приготовить ему завтрак. Я в порядке, не волнуйся.       — «В порядке»? — переспросил мужчина. — Да на тебе лица нет! А если ты упадёшь где-нибудь?       — Не преувеличивай.       Я встал и сделал вид, что всё в порядке, но на самом деле всё было далеко не в порядке. Комок в горле продолжал колыхаться, готовый в любой момент полезть наружу. В ногах была слабость, вызванная резким скачком температуры. Но я стоически переоделся, захватил с собой на случай бумажный пакетик, очень надеясь, что меня не вывернет прямо тут же, пока я не успел отойти от дома. Никифоров был против того, чтобы отпускать меня одного, но треск игрушки, выброшенной из кроватки, говорил, что Сумире уже проснулся, так что ему пришлось смириться.       Я дотащился до больницы, вызвал лифт. Наверное, нужно было просто подойти к дежурной медсестре и сказать, что я отравился пиццей, но соображал я не слишком хорошо, поэтому машинально поднялся на этаж, где был кабинет доктора Хазамы. Сам доктор стоял у окна и разговаривал ещё с двумя мужчинами в белых халатах. Кажется, обсуждали какую-то предстоящую операцию.       — Мистер Кацуки? — воскликнул Хазама, заметив меня. — Что с вами? Вы ужасно выглядите?       Он быстро подошёл ко мне и подхватил меня под локоть. Я справился с рвотным позывом и промямлил:       — У меня пищевое отравление. Пицца… промывание желудка…       Доктор завёл меня в кабинет, усадил на стул возле стола, сосредоточенно потрогал моё лоб ладонью:       — У вас ещё и температура?       — Тридцать восемь, — сказал я, комкая в руках пакетик.       Хазама выспросил, с чего всё началось, повёл бровью:       — А ваш супруг себя как чувствует?       — Он сырную половину ел, так что нормально, — объяснил я.       Он задумчиво взглянул поверх меня, потом оживился — или встревожился — и спросил:       — А до этого вы как себя чувствовали?       — Как? Ну, обычно… Спину вот только прихватило, поясницу. Я как раз собирался сегодня к вам за таблетками.       — Хм, — сказал Хазама и погрузился в долгое раздумчивое молчание.       — Доктор, а как же промывание желудка…       Взгляд Хазамы прояснился.       — Прежде чем назначить лечение, — сказал он, подходя к шкафу с препаратами, — нужно кое в чём удостовериться.       Он вынул какую-то склянку, отвинтил крышку и сунул её мне под нос. Пахло мерзостно! В горле у меня булькнуло, Хазама невозмутимо подставил мне полоскательницу, и меня вырвало.       — Понятно, — сказал он, возвращая склянку обратно в шкаф и доставая оттуда градусник. — Если позволите…       Хазама сунул градусник мне в рот и, присев на край стола, стал ждать звукового сигнала. Кажется, отправлять меня на промывание желудка он не спешил.       — Активированный уголь приняли? — поинтересовался он, кинув взгляд в полоскательницу. Я кивнул.       Градусник пиликнул, доктор вытащил его у меня изо рта и внимательно посмотрел на дисплей. Брови его опять шевельнулись.       — Сколько? — настороженно спросил я, потому что взгляд его мне не понравился.       — Две полоски, — ответил Хазама, поворачивая градусник ко мне дисплеем. — Это не пищевое отравление, а трёхнедельная беременность.       И тут только я заметил, что это был вовсе не градусник, а тест на беременность, и невольно озадачился, ещё не осознавая сказанного доктором: так можно и орально определять? И как это я пропустил этот пункт инструкции… Потом до меня дошло сказанное, и я уставился на доктора.       — Вы что, не предохранялись? — поинтересовался Хазама.       Я вспыхнул и забормотал о технике прерывания. Доктор возвёл глаза к потолку и воскликнул:       — Ну как дети, право слово! Вы разве не знаете, что сперма начинает выделяться раньше, чем происходит собственно оргазм?       Я был ошеломлён, так что пропустил его объяснения насчёт эякуляции мимо ушей. Но следующая его фраза привела меня в чувства.       — Теперь нужно решать, что с этим делать, — сказал доктор, садясь за стол и становясь серьёзным.       — В смысле? — с лёгким холодком в душе переспросил я. — Что с чем делать?       — С незапланированной беременностью. Технические характеристики имплантата… в общем, по идее вы вообще не должны были забеременеть вторично: свою функцию имплантат выполнил, вы выносили и родили ребёнка, его репродуктивная функция должна была угаснуть… Подождите-ка, этот ваш всплеск гормонов… — И Хазама опять надолго задумался, потом мотнул головой и продолжил: — В общем, это может быть катастрофично для вашего организма. И я полагаю, что оптимальный вариант разрешения этой ситуации…       — Вы… говорите о… об аборте? — выдохнул я, чувствуя, что холод из горла обрушился вниз, до самого живота. — Да как вы можете!       — Мистер Кацуки…       — Ни за что!       — Мистер Кацуки, мы ведь не знаем, как поведёт себя имплантат при вторичной нагрузке. Возможно, вы не сможете выносить ребёнка. Возможны серьёзные осложнения. На этот раз я не смогу дать и однопроцентной гарантии успешного исхода…       Щёки мои полыхали. Решимостью.       — Всё равно. Это же… это… Да как вы можете так спокойно об этом говорить! Я его оставлю, слышите? Никаких абортов, я буду рожать! — выпалил я.       — Мистер Кацуки, не стоит принимать поспешных решений. Стоит прежде поговорить с вашим супругом и…       — Да он вам то же самое скажет! — едва ли не свирепо воззрился я на доктора. — Слышать даже не хочу про аборт!       Хазама вздохнул:       — Как же с вами сложно…       Я ухватился обеими ладонями за живот:       — Нужно подписать какие-нибудь бумаги, что я беру на себя полную ответственность? Я подпишу. Всё, что угодно, подпишу. Это ведь мой… Виктора… наш…       Доктор вплёл пальцы в волосы, задумчиво глядя в окно, потом повернул лицо в мою сторону:       — А почему бы вам не съездить домой, мистер Кацуки?       — Д-домой? — растерялся я. — То есть?       — На недельку или на две, дольше позволить не могу. Думаю, вашим родителям хотелось бы поглядеть на внука. Отдохнёте немного, а заодно и хорошенько надо всем поразмыслите, а по возвращении озвучите ваше решение. Нужно обстоятельно всё обдумать, мистер Кацуки.       — Я уже принял решение, — сердито отозвался я, — но съездить домой… в Хасецу…       — Корабль отходит завтра в полдень, если надумаете, — сообщил Хазама. — Вашему супругу сами скажете, или мне ему сообщить?       — Я сам, — поспешно сказал я, — я сам ему обо всём расскажу.       — Две недели максимум, — напомнил Хазама, когда я уже выходил из кабинета, — в любом случае. Каким бы ни было ваше решение.       — Я вам его уже озвучил… — буркнул я.       Виктор ждал меня у дверей, с Сумире на руках. Малыш куксился.       — Что такое? — взволнованно спросил я, протягивая руки.       Оказавшись у меня на руках, Сумире тут же вцепился мне в нос, и его личико разгладилось.       — Привык, что завтраком кормишь его ты, — сообщил Виктор, засмеявшись, — и устроил настоящий скандал, когда я попытался его накормить… Юр, ну что там? — тут же посерьёзнев, спросил он.       — А, как я и говорил: пищевое отравление. Желудок промыли, таблетками напичкали… — солгал я. — Тошнота скоро пройдёт… Так ты его покормил?       — Кое-как… Пойдём в дом, мне ещё на кухне нужно прибраться…       Судя по виду стола, Сумире опрокинул тарелку с кашей. Когда ему не нравился вкус еды, он довольно ловко хлопал ладошкой по краю тарелки или по ложке, и каша летела на пол. Вероятно, недовольство тем, что кормил его не я, малыш выразил точно таким же способом. Я ещё заметил, что у Виктора на штанах мокрое пятно с кусочками овощей — опрокинулась, должно быть, ему на колени. Пока я занимал Сумире, Никифоров сделал приборку.       — Знаешь, Виктор, — сказал я, в который раз убирая ручку малыша со своего носа, — доктор предложил нам съездить в Хасецу на недельку. Смена обстановки и всё такое. Как считаешь, надо поехать?       Виктор, вытирающий руки полотенцем, оживился:       — В Хасецу?       — Да, показать Сумире моим родителям… Правда, втык я от мамы точно получу…       — Едем, конечно, — сказал Виктор. — Когда?       — Завтра.       — А ты уверен, что в состоянии? Всё-таки эта дурацкая история с пиццей…       — Нормально всё, — кивнул я. — На корабле меня всё равно тошнит, так что… Немножко тревожусь только насчёт Сумире. Мы ведь никогда его никуда не вывозили, так что не знаем, есть ли у него предрасположенность к морской болезни.       — Но другого способа покинуть остров нет, — заметил Никифоров. — Мы едем?       Я кивнул.       — Тогда я начну собирать вещи. На неделю, говоришь?       — Или на две. Доктор сказал, что две недели без наблюдения — это максимум… — начал я и осёкся. Я едва не добавил: «две недели срока без наблюдения»!       Рассказать Никифорову о беременности я планировал, когда мы приедем в Хасецу. Если бы я заговорил об этом сейчас, то мы бы точно никуда не поехали, а Виктор бы непременно пришёл в ярость, услышав о рекомендации доктора сделать аборт, и ничего хорошего из этого уж точно не вышло бы.