Две полоски

      Пока я отлёживался перед дорогой, Виктор успел собрать чемоданы и позвонить в Хасецу, чтобы сказать моим родителям, что собираемся приехать в гости. Пожалуй, предстоящей поездкой он был воодушевлён:       — Не терпится похвастаться Сумире!       — А нам по полной достанется, — мрачно предрёк я. — Сумире уже скоро ходить начнёт, а они его только в первый раз увидят.       У меня были ещё кое-какие тревоги, но озвучивать я их пока не стал. Каким образом у нас появился ребёнок, кто его мать или хотя бы кто его выносил — неизбежные вопросы, которая мама непременно задаст, когда восторги по поводу знакомства с внуком поутихнут. Но страшился я другого вопроса: почему ребёнок выглядит как Кацуки Юри, а глаза у него как у Виктора Никифорова, — вот что так и просится на язык, когда глядишь на Сумире.       Сумире ни до чего не было дела. Он, пыхтя, ползал по мне — Виктор принёс его ко мне на кровать, чтобы я приглядел за малышом, пока он сам будет паковать чемоданы, — и то и дело хватал меня за нос или за волосы, очевидно, не понимая, отчего его родитель лежит пластом вместо того, чтобы подкидывать в воздух, сюсюкать и всяческими способами стараться завоевать расположение «маленького самурая».       — Нужно взять детские таблетки от морской болезни в аптеке, — спохватился я, приподнимаясь на локте.       Сумире тут же этим воспользовался, ухватился за мою руку и начал приплясывать, шлёпая пятками по подушке и становясь похожим на лягушонка. Другой рукой я его придерживал за спину.       — Уже взял, — отозвался Никифоров, ненадолго заглянув в спальню. — Ой, смотри, какой он довольный!       Сумире сосредоточенно запыхтел и, вытянув руку, хорошенько дёрнул меня за волосы.       — Не обижай Ма, — сказал Виктор, бухаясь на кровать и подхватывая Сумире под мышки.       — «Ма»? — переспросил я, полагая, что ослышался. — Что это ещё за «Ма»?       — Ма и Па, — совершенно серьёзно объяснил мужчина, — ты — Ма, я — Па. Ребёнку ведь нужно знать, кем мы ему приходимся.       — Ма и Па… — поражённо повторил я.       — А что? И на всех трёх языках звучит примерно одинаково. Сумире у нас будет полиглотом, правда, Сумире? — засюсюкал Никифоров, тиская ребёнка.       Сумире ответил однозначно: ладошкой упёрся Виктору в щёку, пихая его от себя.       — О, Сумире, ты разбиваешь мне сердце! — патетично воскликнул Виктор, закатывая глаза.       — Ма и Па… — опять повторил я. — И как ты только до этого додумался? И вообще, почему я Ма, а ты Па?       — Ну, если бы рожал я, то и Ма был бы я, — объяснил Никифоров с лёгким удивлением в голосе, будто вещал правописные истины. — А впрочем, ты в любом случае был бы Ма.       — Это ещё почему? — нахмурился я.       — А вот почему… — И он шаловливо прокрался ладонью мне между коленей, словно бы намекая на те роли, что мы играем во время близости.       — Виктор! — сердито сказал я, шлёпнув его по руке.       Он засмеялся, вернул мне малыша — Сумире тут же вцепился обеими руками мне в подбородок — и сказал:       — Теперь остаётся только дождаться, когда он произнесёт это сознательно. А вот интересно, какое будет первое произнесённое им слово?       — Понятно всё с тобой, — фыркнул я.       Виктор несколько ревновал меня к Сумире, безосновательно считая, что меня малыш любит больше, чем его. Выводы он делал по пустяковым наблюдениям, но ему они казались неоспоримыми доказательствами. Перестаёт капризничать, когда слышит мой голос, или охотнее ест, когда я его кормлю с ложечки? Чем не доказательство? На самом деле я тоже наблюдал, так что с полной уверенностью мог сказать, что относится к нам Сумире примерно одинаково, а капризничает, когда Виктор слишком его достаёт неуёмной родительской любовью. Его бы воля, он бы малыша круглые сутки с рук не спускал и тискал почём зря! Я в этом плане был строг: ребёнку нужно оставлять личное пространство и тут же оставлять все попытки его потискать, если он начинает шевелить бровками — первый признак раздражения. Виктор частенько это игнорировал, за то и поплатился.       История с первым словом уходила корнями тоже к этому «великому родительскому противостоянию». Если бы Сумире сказал: «Па!» — это бы означало, что Виктора он любит больше. Так он считал, во всяком случае. А я считал это глупостью, но тем не менее этого момента ждал с тем же нетерпением, что и Никифоров. А вот интересно, если он произнесёт: «Ма»?       Но у Сумире были свои собственные соображения на этот счёт. Первое его слово было вовсе не «Па» и не «Ма». Это было… «В-ва!» — причём произнесённое с той же самой интонацией и с акцентом, с каким его произносил Виктор. Наверное, он слишком часто произносил это слово, когда мы общались, вот ребёнок и запомнил.       — В-ва! — выдал Сумире, когда Никифоров показал ему новую игрушку — пушистого собакена. Полагается, это было удивление.       Я хохотал до слёз. Виктор недоумённо на меня взглянул.       — Ты выиграл, Виктор, — простонал я, — первое слово он сказал на русском.       В общем, Виктор, несколько огорчённый, отправился собирать вещи дальше. Сумире к этому моменту уже успел шлёпнуть по лицу и меня — раза три — и заливисто засмеялся: ему нравился звук шлепков. Я легонько шлёпнул его по попе. Звук был тот же самый, конечно, но шлепок ребёнку нисколько не понравился. Бровки его устрашающе зашевелились.       — Нельзя бить Ма, — строго сказал я, погрозив пальцем. — Ма больно.       По мне так давно пора уже было приучать малыша к дисциплине. Нужно объяснять ему, что можно делать, а что нельзя, иначе упустишь момент — и ребёнок превратится в монстра.       Я видел, как дети грохались на пол в супермаркетах и дрыгали ногами, требуя, чтобы им купили игрушку, или пинали родителей, когда те пытались увести их с прогулки. Тактика «покричу — получу», как её зачастую называют.       Нет, в такое чудовище я Сумире превратиться не позволю! Виктору дай волю — он его избалует. Нужно хорошенько за ними обоими приглядывать!       На корабль я садился со смутным чувством тревоги. Как Сумире перенесёт первое в его жизни плавание?       Сумире первые два часа плакал: незнакомая обстановка, пугающие звуки, — потом успокоился. Признаков морской болезни у него мы не заметили, аппетит был хороший, никакой тошноты.       Мне доставалось за нас обоих, и я вполне удачно замаскировал токсикоз под морскую болезнь. Большую часть плавания я провёл в каюте. Никифоров, хорошенько закутав малыша, чтобы не простудился, вытаскивал его на палубу — подышать свежим воздухом и вообще чтобы расширить кругозор. Сумире пыхтел и прислушивался: новых, незнакомых звуков вокруг было предостаточно. Шум волн, крики чаек, звук гудка, скрип снастей… Глаза у ребёнка всю дорогу были широко раскрыты. Столько новых впечатлений за раз он, наверное, ещё не получал. В первый день он даже спал плохо: не родная кроватка, да и слишком разволновался за день.       Нам ещё предстояла поездка на поезде до Хасецу. На вокзале Сумире расчихался: запах машинного масла и топлива наполнял воздух и даже на мой — токсикозный! — нюх были чересчур «ядрёный». Я испортил очередной бумажный пакетик, Никифоров купил билеты, и через полчаса поезд уже нёсся по рельсам, гудел и скрежетал двигателями. Скоростные до Хасецу не ходили, пришлось ехать на обычном. Пассажиров было, по счастью, не так много, внимания на нас никто не обращал, только прицепилась какая-то бабка, пытаясь ухватить Сумире за щеку костлявыми пальцами: «Какой милый ребёнок, сейчас я дам ему конфетку…» Никифоров быстренько от неё избавился и конфету не взял: ребёнку ещё года нет, какие конфеты! Тем более от незнакомых людей! «Маленький самурай» одарил бабку суровым взглядом.       Чужих людей Сумире вообще не любил. К доктору Хазаме он, пожалуй, ещё относился снисходительно, поскольку видел его едва ли не так же часто, как нас с Виктором, а вот медперсоналу или островитянам, которые попадались нам во время визитов в больницу или на прогулках, приходилось несладко. С ними он никогда не смеялся, но разглядывал их с таким пристальным вниманием, что людям делалось не по себе. Если Сумире считал, что они чем-то примечательны, то вцеплялся им в волосы или пытался стащить с них очки, если нет — моментально терял к ним интерес. «Серьёзный молодой человек», — полушутя заметил доктор Хазама. Пару раз ему Сумире всё-таки улыбнулся, так что это можно было считать личным достижением, но смеяться — нет, не смеялся. Смех Сумире — это наша с Виктором исключительная привилегия.       На станции в Хасецу Никифоров позвонил моим родителям в гостиницу и сказал, что мы уже в городе и скоро подъедем. Я продолжал вести счёт испорченным пакетам. Кажется, это был уже восьмой.       — Может, это отголоски отравления? — с тревогой спросил Виктор.       — Укачало просто, — возразил я, отводя взгляд.       — Не припомню, чтобы тебя и в поездах укачивало, — покачал головой мужчина.       — «А что вы хотите, вы же рожали», — процитировал я строчку из больничного буклета.       Никифоров фыркнул.       Поскольку я Сумире нести не мог, Никифоров взял его сам и посадил в «кенгуру». Малышу, кажется, это даже понравилось: руками и ногами он крутил энергично всю дорогу до таксомоторной стоянки. Пока таксист набивал нашими чемоданами и сумками багажник, Сумире успел задремать: голова его свесилась набок, нижняя губа оттопырилась.       — Может, и его укачало? — предположил я. — Как думаешь, кенгурят в сумке укачивает?       — А по-моему, он просто устал, — возразил Виктор, осторожно придерживая малыша обеими руками.       Пока таксист вёз нас к родительской гостинице, я успел испортить ещё два пакетика. Сумире безмятежно спал. Никифоров похлопывал его по животику, меня — по спине, — в общем, с ролью Па он справлялся отлично.       Родители ждали нас во дворе. Я вылез первым, очень надеясь, что меня не стошнит тут же, на пороге, Виктор — следом. Таксист выгрузил багаж на землю.       — Приехали, — с непередаваемым выражением сказала мама. Следовало это понимать как: «Явились не запылились! Ребёнку скоро год исполнится, а мы внука ещё в глаза не видели! И кто это такой умный был — сообщить о рождении ребёнка смс-кой?»       — Ой, да он же вылитый ты! — воскликнула мама, когда Никифоров подошёл ближе, доставая Сумире из «кенгуру», чтобы передать ей. — Нужно непременно достать твои детские альбомы…       Тут она осеклась, в её взгляде промелькнула неуверенность или даже какое-то недоумение: Сумире зевнул и открыл глаза, а глаза у него были Викторовы. Этот факт её несомненно озадачил, и она, быть может, задала бы «тот самый» вопрос прямо сейчас, но горло у меня пережало спазмом, я вскинулся, поспешил забежать в дом и, наскоро сбросив ботинки, помчался в туалет, успев расслышать:       — Укачало в дороге, а он накануне поездки ещё и пиццей отравился. Надо бы ему ещё одну таблетку активированного угля выпить…       Когда я вернулся, все уже успели расположиться в гостиной. Мама тискала и подкидывала в руках Сумире, отец тщетно пытался вклиниться и заполучить внука хотя бы на минутку. Сумире сосредоточенно пыхтел и растерянно жамкал мамины волосы: перманентных волос он ещё не видел, они ему казались, должно быть, чем-то сверхъестественным. Он обернулся, взглянул в мою сторону изумлёнными глазами, не переставая комкать волосы в пятерне.       — Да, да, — сказал я, садясь рядом и салфеткой вытирая у него под носом (он даже пузыри пустил от волнения), — на наши совсем не похоже. Это Ба, а это Джи.       С рук мама внука спустила неохотно — время было обеденное, пора и на стол накрывать, — отец тут же воспользовался случаем, но с ним Сумире повёл себя довольно сурово: ухватил за нос, а потом и вовсе расплакался.       — Слишком близко лицо к нему придвинул, — сказал я, беря Сумире на руки, — ему это не нравится. Ну, ну, не плачь! А то Джи сейчас сам заплачет…       За обедом я почти ничего не ел, боясь, что меня снова стошнит, но лишнего внимания к себе не привлекал и тыкал палочками в тарелке, притворяясь, что ем. В центре внимания был Сумире, о котором родителям непременно хотелось узнать всё на свете. Виктор сыпал фактами, а я ёрзал и нервничал: а ну как он забудется и ляпнет, к примеру, что присутствовал при родах и перерезал пуповину, или ещё хуже — что все роды держал меня за руку! Как мы тогда будем выкручиваться — не представляю. Мама и без того насторожилась, когда он называл нас Ма и Па, обращаясь к Сумире, чтобы что-нибудь подтвердить. К примеру: «А Сумире нравится, когда Ма с ним разговаривает, правда, Сумире?» Конечно, к однополой паре такие понятия применить сложно, наверняка почудится намёк на распределение ролей во всех аспектах жизни, в том числе и сексуальных. А узнай она правду об операции… Ох, лучше бы Виктору помалкивать!       Но маму много ещё чего интересовало: и привес, и прикорм, и режим, и ещё тысяча мелочей, — будто она проверяла, годимся ли мы на роль родителей. Виктор об этом знал получше моего, но и я вставил свои три копейки, рассказав, как мы справлялись с прорезывающимися зубками. Мама несколько отвлеклась и вспомнила:       — Ты кусался, когда у тебя зубы резались.       Она сунула палец малышу в рот, словно бы желая проверить, передалась ли Сумире эта привычка. Сумире сказал: «Пхяя!» — выплёвывая палец. Выплёвывать то, что ему не нравится, он умел отлично!       — Я вроде бы в младенчестве не кусался, — задумчиво проговорил Никифоров. — Наверное, в меня пошёл.       Воцарилось неловкое молчание. Я хорошенько пихнул Виктора под столом коленом. Он опомнился, вспыхнул и засмеялся так, что сразу стало понятно: смеяться ему нисколько не хотелось. Мама чуть нахмурилась и опять пристально посмотрела на Сумире. Малыш уже успел стянуть со стола веточку укропа и засунул её в рот, шамкая челюстями. Укроп ему не понравился. Он опять сказал: «Пхяя!» — и сморщил личико в плаксивую гримасу. Мама отвлеклась на него, я выдохнул с облегчением и ещё раз предупреждающе пихнул Виктора коленом. Он виновато мне улыбнулся.       А я подумал, что как бы не пришлось врать, что это ребёнок Виктора от суррогатной матери-японки, отсюда и цвет глаз, и азиатская внешность. Вряд ли бы это всех нас устроило: родителям, конечно, хотелось бы услышать, что ребёнок мой, а не Виктора. От какой-нибудь европейской суррогатной матери, отсюда и цвет глаз, и азиатская внешность. Никифорову бы вообще ни один из вариантов не понравился, а я терпеть не мог врать. И не умел: меня бы тут же раскусили, и всё запуталось бы ещё сильнее.       Оставалось только надеяться, что «тот самый» вопрос мама всё-таки не задаст.