Две полоски

      — Всё, пора на боковую, — однозначно сказала мама, взглянув на часы. — Которые из сумок с вещами Сумире?       — Эти, — машинально ответил я и тут же спохватился: — А почему ты спрашиваешь?       — Разумеется, потому что забираю малыша спать с собой, — сказала она.       — С собой? — воскликнули мы в голос.       — Это не обсуждается. Я прекрасно знаю, что такое иметь маленького ребёнка: времени на себя почти не остаётся. Воспользуйтесь передышкой.       И она ловко спровадила нас вместе с чемоданами в нашу комнату — в ту, что была моей «секретной базой». Я заволновался: Сумире будет спать в другой части дома? Как же Сумире будет так далеко от нас с Виктором? А вернее, как же это мы будем так далеко от Сумире?       — Я так уснуть не смогу, — потрясённо сказал я. — Да и разве Сумире заснёт, если не я его буду укладывать?! А как же твоя колыбельная, Виктор?       Никифоров был растерян не меньше моего, и когда мы расстелили футоны и легли спать, то невольно прислушивались, не раздастся ли в дом плач Сумире. Голос у него был громкий, мы бы услышали. Но Сумире не плакал.       — Ну, опыта у твоей матери побольше, чем у нас, — неохотно признал Никифоров, — так что ничего с Сумире не случится. Попробуем заснуть?       Мы заснули, хоть и проворочались порядочно: Виктор всё приподнимал голову и прислушивался, а я неважно себя чувствовал и боролся с тошнотой. Когда я ночью проснулся, то увидел, что Виктор на цыпочках крадётся к двери.       — Куда это ты собрался? — спросил я.       Он полуобернулся:       — Хоть одним глазком взгляну, как там Сумире. Ты со мной?       Я тут же выбрался из-под одеяла, и мы стали красться по коридорам, шикая друг на друга и замирая, когда половицы скрипели под ногами, — как заправские воры! Ещё бы платками лица завязать — и не отличишь.       — А с другой стороны, заглядывать в комнату твоей матери… — пробормотал Никифоров, поёжившись, — как-то неудобно. Тебе-то ладно, а вот мне…       Когда мы крались мимо кухни, вдруг вспыхнул свет. Я невольно заслонил глаза рукой.       — Нет, вы только подумайте! — раздался грозный голос мамы. Она, вероятно, встала, чтобы налить себе воды, и застукала нас. — А ну марш обратно спать! Что это за вылазки в ночь-полночь?       — Мам, мы только хотели… — начал я.       — Кыш отсюда! — Она подтолкнула нас за плечи обратно в коридор. — Сами как дети малые, ещё детей заводят…       — Только посмотреть, как он спит… — попытался возразить Никифоров.       — Спит и спит, — несколько сварливо отозвалась мама. — А то не видели, как дети спят?.. Будете шуметь, разбудите.       Прорвать линию обороны не стоило и пытаться, и мы поплелись обратно в комнату.       — Это, будь уверен, за то, что мы ей толком про ребёнка не сказали, — заметил я.       — Ох, это же совсем другое… Не давать родителям посмотреть на их собственного ребёнка… — мрачно пробормотал Никифоров. — Я ж изведусь до утра!       Я подумал, что сейчас самое время рассказать ему о настоящих причинах поездки в Хасецу.       — Виктор, — сказал я, садясь поверх футона, — у меня к тебе разговор. Очень важный разговор.       — Не пугай меня так, — с некоторой тревогой отозвался он, садясь напротив. — Что за важный разговор может быть в три часа ночи?       — Это насчёт моего… «отравления», — сказал я.       — Что там насчёт твоего отравления?       — Ну… пицца была ни при чём. Это даже не отравление, просто не стал тебе говорить перед дорогой, чтобы ты не волновался.       — Ничего серьёзного, надеюсь? — совсем уж встревожился мужчина.       — И да и нет.       — Господи, Юри, да говори уже, пока меня инфаркт не хватил! — взмолился Никифоров.       Я выдохнул и сказал:       — Это ребёнок, Виктор. У нас снова будет ребёнок.       — Что?! — воскликнул Никифоров и круглыми глазами посмотрел на меня.       Я повёл плечами и стал ему рассказывать то, что услышал от доктора Хазамы: о том, что предохраняться прерыванием, было плохой идеей, о том, что второй раз я не должен был забеременеть в принципе, но почему-то всё-таки забеременел, — а сам наблюдал за реакцией Виктора на мои слова. Он был настолько ошарашен, что я пока не мог понять, рад он тому, что у нас будет ещё один ребёнок или нет. Я предполагал, что он будет априори рад, но радости на его лице пока не наблюдалось. Когда я сказал, что Хазама настойчиво предлагал сделать аборт, он и вовсе нахмурился и с каждым последующим моим словом только мрачнел всё больше, а я рассказывал, что он дал нам две недели подумать и принять окончательное решение, что, кажется, он надеется переубедить меня, хотя я уже и сказал ему, что не передумаю.       В ту ночь Виктор так мне ничего и не сказал, а следующие два дня был хмурым и отрешённым, словно думал о чём-то своём. Я совсем разволновался: а если он вообще не хочет второго ребёнка? Он конечно всегда в шутку говорил, что хочет от меня кучу детишек, но что, если он на самом деле просто шутил? Нужно было взять и прямо спросить у него, но я медлил, потому что боялся услышать от него: «Юр, послушайся доктора и сделай аборт».       На третий день Никифоров сам со мной об этом заговорил.       — Юр, — сказал он серьёзно, а у меня сердце моментально упало, — я уезжаю в Токио завтра.       — В Токио? — пролепетал я. — Почему в Токио?       — У нас ещё полторы недели впереди. На операцию и лечение ушло порядком, нужно пополнить счета. С тем, что осталось, мы двоих не потянем даже на Огоне.       — То есть ты этого ребёнка хочешь? — уточнил я.       — А? — сердито отозвался Никифоров и так на меня воззрился, что я невольно съёжился. — Ты, надеюсь, пошутил, спрашивая у меня такое? Или ты сам не уверен, что хочешь?       — Хочу, — возразил я.       — И этот твой доктор Хазама тебя не переубедит? — уточнил он. — Доктора умеют убалтывать.       Я обиделся. Во-первых, он не «мой» доктор, что это Виктор выдумал! Ответил я Никифорову красноречивым молчанием.       Эта небольшая размолвка несколько подпортила расставание: Виктор попрощался со мной суховато, я ответил тем же. Но мы оба знали, что через полторы недели, когда Никифоров вернётся из Токио, всё забудется. Так я думал.       Виктор, если верить выходящим новостным выпускам, с головой окунулся в работу, взявшись за десять проектов сразу: рекламы, ток-шоу, викторины… Интервью он не давал, а в эфирах обо мне и полусловом не обмолвился. Ни обо мне, ни о Сумире. От вопросов он мастерски увиливал, ограничивался лишь общими фразами, и жёлтая пресса не преминула изрыгнуть парочку версий, ни одна из которых мне не понравилась. То, что он объявился один и предпочитает помалкивать, когда у него спрашивают о второй половине… Кольцо, впрочем, пока ещё на пальце, но кто знает…       Мы с Виктором созванивались, в последний раз он сказал:       — Слушай, Юр, я ещё на несколько дней задержусь. Не успел закончить съёмки. Два или три дня погоды ведь не сделают, верно?       Три дня превратились в неделю, потом в месяц… Я встревожился. Он явно не хотел возвращаться в Хасецу. Мама только подлила масла в огонь.       — Выглядит так, словно он сплавил тебя родителям, — проворчала она.       — Мам, — возмущённо, но больше расстроено воскликнул я, — не говори так о Викторе! Всё совсем не так.       — А как? — поинтересовалась она. — Нет, я не жалуюсь. Напротив, я очень даже рада, что ты и Сумире будете жить здесь. Но дело-то ведь не в этом.       — Он просто заработался, — выдавил я.       Отговорка за отговоркой, потом он вообще перестал отвечать на мои телефонные звонки. «Да что с ним такое?» — едва ли не в панике думал я, раз за разом набирая его номер. Живот у меня между тем начал расти, пока удавалось скрывать его под широкими футболками, но что будет, если Виктор не вернётся ещё несколько месяцев? Он вообще собирается возвращаться? Мне через три месяца — навскидку — уже рожать!       В очередной раз нарвавшись на автоответчик, я не выдержал:       — Виктор Никифоров! Вот возьму и уеду без тебя! И всё расскажу маме! У меня скоро пузо на глаза полезет! Как я, по-твоему, должен ей всё объяснять?! Дурак! Ду-рак!       Выговорившись, пускай и автоответчику, я почувствовал себя лучше. В самом деле, может, рассказать маме правду? Она уже и без того заметила, что я располнел, но считала это обычными последствиями стресса: неприятности я всегда «заедал». Взвесив все за и против, я решил, что расскажу. Однажды всё равно бы пришлось, почему не сейчас?       — Сумире! — раздался взволнованный голос мамы из гостиной. — Сумире!       Я затрепетал — что-то случилось! — и бегом побежал туда.       — Что? Что случилось? — выпалил я, ухватываясь за дверной косяк. Меня накрыло одышкой. Бегать на шестом месяце беременности — не лучшая идея.       Сумире… стоял, держась за корзину с игрушками. Ноги у него подрагивали, подгибались, но ручонками он держался крепко. Увидев меня, он запыхтел, отлепился от корзины, сделал два неверных шажка в мою сторону и плюхнулся лицом на пол.       — Сумире! — охнул я, бросаясь к нему и подставляя руки.       Подхватить я его не успел. Сумире запыхтел ещё громче, упёрся руками в пол и сделал попытку подняться, высоко поднимая попу и скользя пятками по полу. Я схватил его на руки, разглядывая, не ушибся ли он. Сумире был страшно недоволен, что я помешал ему провернуть этот потрясающий манёвр — вставание задом наперёд, — но в остальном с ним было всё в порядке. Я облегчённо выдохнул и прижал малыша к себе.       — Ты в порядке? — озабоченно спросила мама.       — Сумире не ушибся, с ним всё в порядке.       — Я о тебе, а не о Сумире. Ты весь пятнами покрылся. И что с твоим дыханием? Ты задыхаешься?       Сердце у меня билось, как сумасшедшее, это правда. Я приложил руку к груди, выдохнул и спустил Сумире на пол. Он воодушевлённо заползал по комнате кругами, расшвыривая попадавшиеся ему под руки игрушки.       — Мам, нам надо поговорить, — сказал я, размышляя, смогу ли подняться с пола самостоятельно. Ноги отчего-то казались необыкновенно тяжёлыми, а живот буквально тянул вниз, будто свинцовый.       — Хм? — отозвалась мама. — Тебе помочь встать? Да что с тобой такое, Юри?       Встал я сам, ухватился за край стола и снова выдохнул:       — Перепугался просто. А если бы Сумире себе нос разбил?       — Кацуки Юри, — назидательно сказала мама, — ты знаешь, сколько раз ты себе разбивал нос в детстве?       — Думаю, порядком, — ответил я, — я ведь с трёх лет на катке.       — Пять раз до года, — сказала мама. — И если бы я каждый раз «пугалась» так, как ты, у меня было бы вполовину больше седых волос. Ты поседеешь раньше времени, Кацуки Юри, если будешь так паниковать по любому пустяку.       «Я тебе, пожалуй, седых волос сейчас добавлю», — подумалось мне. Я выдохнул в который раз и произнёс:       — Мам, нам поговорить надо. Это касается Сумире.       — Ну? — сказала мама, и по её виду было ясно, что подобного разговора она ждала.       Я, придерживаясь за стол, обошёл его кругом, чтобы подойти к ней.       — Сумире — наш ребёнок, мой и Виктора, — решительно сказал я.       — Это и без тебя понятно было, — отозвалась мама. — Лучше скажи, как вы это сделали. Генная инженерия? Я слышала о тех китайских детях, которые были рождены в результате клонирования.       — Сумире не клон. Он родился естественным путём. Я его выносил и родил, — сказал я и замолчал, ожидая реакции. Сердце у меня опять начало колотиться.       — Что? — переспросила мама, и её брови взлетели вверх. Разумеется, она мне не поверила.       Я самым серьёзным тоном рассказал ей об операции и о гениальном хирурге, благодаря которому это стало возможным — мне родить ребёнка от Виктора.       Теперь мама глядела на меня с таким выражением, точно подозревала, что я немножко свихнулся из-за стресса по поводу бегства Виктора в Токио. И я понял, что пора пустить в ход тяжёлую артиллерию.       — И у меня снова будет ребёнок, — сказал я и задрал футболку, оголяя живот, — шестой месяц.       Ноги у мамы подкосились, она плюхнулась на стул, круглыми глазами разглядывая мой живот. То, как он округлился, уже нельзя было списать всего лишь на то, что я поправился на маминых котлетах. Это был настоящий живот шестого месяца беременности. Чтобы закрепить эффект, я начал рассказывать о том, как проходила первая беременность. Мама, кажется, несколько опомнилась и временами задавала вопросы, будто бы проверяя меня. Разумеется, на них я ответить мог, потому что всё это пережил на собственной шкуре.       — Хм, — сказала мама, когда я умолк и когда у неё кончились каверзные вопросы, — придётся поверить, что это не пранк. Ты действительно родил Сумире и действительно на шестом месяце второй беременностью. Ну знаешь, Кацуки Юри, я от тебя, конечно, всего ожидала, но такого…       Я неловко засмеялся. То, что мама в обморок не упала, уже можно считать хорошим знаком. Если бы я подобное услышал, кто знает, как бы я отреагировал…       — Да, придётся поверить, — повторила она, задумчиво глядя на Сумире, который уже дополз до нас и теперь ухватился за моё колено, подтягиваясь, чтобы встать. Я легонько придерживал его за воротник, чтобы он не упал, как в прошлый раз.       — Скажи, а этот твой русский знает, что у вас будет ещё один ребёнок? — после паузы спросила мама.       — Я ему сказал…       — О чём он только думает! — взвилась тут же мама. — Оставлять тебя одного в таком положении!       — Мам…       — И ты тоже хорош! Почему ты сразу мне всё не рассказал? — напустилась она тут же на меня. — Ну и повезло же мне родить и вырастить полного болвана! А этот болван встретил другого, точно такого же! — распалялась мама всё больше. — Один неизвестно о чём думает, другой в молчанку играет. В таком состоянии! Без докторского сопровождения! Шесть месяцев беременности без анализов, УЗИ, осмотров! Да что угодно может случиться и с тобой, и с ребёнком!       Я вспыхнул. Занятый мыслями о странном поведении Виктора, я и думать забыл о всём прочем. А ведь мама была совершенно права. Я прижал руки к животу. Визуально и по ощущениям всё было в порядке, но кто мог знать точно?       Мама, высказав всё, что думает обо мне, опять принялась костерить Виктора.       — Мам, — прервал я её недовольно, — не надо так о нём. Я, конечно, не знаю, почему он так поступает, но…       Я осёкся и поражённо выдохнул. И как это я сразу не догадался!       — Нет, мам, я, пожалуй, знаю, почему, — ошеломлённо договорил я. — Не волнуйся, он вернётся через пару дней. Я ему позвоню, и он вернётся.       — Откуда такая уверенность? — сощурилась мама. — И сколько раз ты ему уже звонил!       — Я знаю, просто знаю. Я… отчасти сам виноват, что до такого дошло, — сокрушённо сказал я. — Мам, присмотри за Сумире, а я пойду позвоню ему.       Всё встало на свои места. Теперь, когда я понял причину, поведение Никифорова казалось мне вполне естественным. Я бы и сам так реагировал в подобной ситуации.       Я набрал его номер, с замирание сердца ждал, когда включится автоответчик… Виктор сам взял трубку.       — Виктор? — дрожащим голосом позвал я. — Я всё понял. Возвращайся. Уже шесть месяцев.       — Юр… — болезненно выдохнул он.       — Я не сержусь, — на всякий случай сказал я. — Вот мама — дело другое. Не представляю, как ты будешь с ней объясняться.       Виктор слабо засмеялся.       — Через три дня, — сказал он. — Съёмки как раз закончатся.       Я отложил телефон, совершенно успокоенный.       Пожалуй, это я был виноват в сложившейся ситуации. Я так пристально выискивал в Викторе симптомы нежелания становиться отцом во второй раз, что, должно быть, вызвал в мужчине точно такие же подозрения. Он счёл, что я могу передумать, если мы вернёмся на Огон, и паника, в которую он пришёл при мысли об этом, подтолкнула его на необдуманные поступки. А может, как раз и на обдуманные. Если мы не вернёмся на Огон вовремя, в указанные две недели, если все сроки пройдут, то и аборт уже нельзя будет делать, останется только одно: рожать, — и даже доктор с этим поспорить не сможет. Уверен, что Никифоров рассуждал именно таким образом. Ничего бы из этого не происходило, если бы я объяснился с ним должным образом.       — Мама права, я болван, — сказал я, гладя живот. — Надеюсь, с тобой всё в порядке. Обходились же раньше и без наблюдения врачей? И ничего, рожали как-то. Ещё ведь три с лишним месяца до родов, все анализы сделать успеем. Доктор Хазама, конечно, отругает, но он тоже виноват: аборт, аборт… Да я бы выбрал роды, даже если бы весь мир был против! Это же ребёнок Виктора! Ты же от Виктора, ты мой и Викторов… Да как бы я мог от тебя избавиться?!       Виктор вернулся, как и обещал, через три дня и получил знатный втык от мамы. Выслушал он его смиренно, ни словом не возразив, но мама от этого рассердилась ещё больше. То, что Сумире захныкал, когда Виктор взял его на руки, только подлило масла в огонь. Мама сказала, что ребёнок отвык от него, доигрались! Никифоров сильно побледнел. Думаю, перспектива быть забытым собственным сыном его пугала больше, чем собственно полученный втык.       — Да ладно, мам, — сказал я примирительно. — Он просто капризничает. Ему спать пора, поэтому он и куксится.       — Я его сама уложу, — категорично сказала мама, отобрав у нас Сумире. — Моя бы воля, я бы вам его вообще не отдала! Родители из вас никакие!       Упрёк был незаслуженный, но мы его проглотили.       — Ладно, пошли спать, — сказал я Виктору. — У меня у самого глаза уже слипаются.       Никифоров был подавлен. Постель он стелил молча, но то и дело вздыхал.       — Хватит уже вздыхать, — не выдержал я. — Она это не всерьёз сказала. Но ты-то! Как ты мог подумать, что меня можно «уболтать» сделать аборт?!       Виктор страшно смутился:       — Прости. Я до чёртиков перепугался, едва это слово услышал. А потом уже плохо соображал, что делал.       Я выдохнул, не без труда улёгся, поддерживая живот руками:       — Я тебя ругать не буду. По заслугам ты уже получил. К тому же я первый, кто увидел, как Сумире пошёл самостоятельно.       Виктор издал какое-то нечленораздельное мычание и нерешительно прилёг рядом.       — Обнимай уже, — буркнул я. — Ты хоть представляешь, как я соскучился?!       Мужчина с болезненным стоном обвил меня сзади руками:       — А я-то…       Руки его осторожно спустились мне на живот.       — Толкается вовсю, — сказал я. — И по-моему, у меня эта легче проходит, чем первая. Меня даже и не тошнит больше, и спина почти не болит.       Виктор шумно вдохнул и выдохнул. Я ободряюще похлопал его по руке, заставил просунуть ладонь мне под рубашку, чтобы ребёнок внутри почувствовал его тепло и вообще энергетику.       — Завтра позвоню Исиномаки насчёт нашего возвращения, — пробормотал я, ёрзая, чтобы прижаться к Виктору спиной. — А знаешь, я даже рад, что всё так получилось. Не люблю врать. Теперь мама знает правду, и мне как-то легче стало, что ли, на душе… А тебе?       Никифоров не ответил. Я задрал голову и увидел, что он задремал. Лицо у него было умиротворённое, безмятежное, почти как у меня самого сейчас.       «Ну, — подумал я, — если уж мы два болвана, то хотя бы два счастливейших болвана на свете!»