Две полоски

      Исиномаки, которому я позвонил буквально на другой же день после возвращения Виктора из Токио, сообщил нам координаты верфи, откуда уходит лодка до курсирующего где-то в море корабля на Огон. И вечером же мы собрали вещи, попрощались со всеми и погрузились в такси.       Мама взяла с меня обещание, что мы не будем пропадать надолго и непременно сообщим ей, когда родится ребёнок. Я обмолвился, что связи на острове практически нет, только выделенная линия в клинике, да и то в одном направлении, чтобы невозможно было отследить сигнал.       — Это что-то незаконное? — насторожилась мама. — Если подумать, никогда ничего подобного не слышала — чтобы такие операции проводились.       — Разумеется, это «чёрная медицина», — честно сказал я. — Счета за лечение выставляют баснословные, клиентская база строго секретна, но доктор — настоящий профессионал, да и технологии у них инновационные, буквально технологии будущего. Если бы он оперировал меня после той травмы, я бы встал на ноги вдвое быстрее, уверен.       «Посмотреть бы на этого доктора!» — кажется, пробормотала мама (случай вскоре представился).       С отъездом вышла небольшая заминка. Что бы там ни было, Сумире к Виктору на руки идти не хотел. Никифоров страшно расстроился. Нести ребёнка пришлось мне. В такси Сумире страшно раскапризничался. На колени к себе я его посадить не мог, мешал живот, к тому же Сумире был чересчур активен, и я боялся, что он нечаянно меня лягнёт. Виктору удалось усадить его к себе на колени, но Сумире разревелся и ревел всю дорогу — до тех пор, пока мы не вылезли из машины на верфи. Тут я снова взял его на руки, и он примолк. Виктор расстроился ещё больше, хотя куда уж больше!       — Она была права, — с трагическим видом сообщил он, — Сумире меня забыл. А если он меня не вспомнит?!       — Не «забыл», а «отвык», — исправил я. — Конечно, пять с половиной месяцев пропадал неизвестно где. Скажи спасибо, что ещё я… не «забыл»!..       — Юри!       Ждал нас возле лодки не Исиномаки, а другой посредник, не представившийся. Лодка принадлежала ему. Погрузив нас вместе с нашим багажом, он повёз нас в море, и спустя двадцать минут, под рёв мотора и Сумире, который с душераздирающей настойчивостью порывался залезть ко мне на колени, лодка подошла к уже знакомому нам кораблю с Огона.       По трапу я, разумеется, взобраться бы не смог — не с таким животом, — и с корабля спустили шлюпку на тросах. На палубе нас уже ждали Исиномаки и корабельный врач. В последнем необходимости не было, но он всё же сопроводил нас в каюту, пощупал у меня пульс, послушал сердцебиение у плода, потом послушал Сумире — тот перестал реветь и уставился на него «самурайским» взглядом: блестящая холодная штучка, которую врач к нему прикладывал, его чрезвычайно заинтересовала.       — Состояние удовлетворительное для вашего положения, — обронил врач, прежде чем уйти. — Но я бы посоветовал вам не вставать, пока не прибудем на остров. Наблюдается небольшая гиперактивность плода. Дорога, тряска, качка и всё такое. Дышите медленнее и не делайте резких движений.       Я несколько насторожился этому диагнозу, но предписания корабельного врача выполнил. А Никифоров попытался уложить Сумире спать.       — Я готов запаниковать, — сообщил он после десятой неудачной попытки, пытаясь перекрыть рёв ребёнка, — вот прямо сейчас.       — Попробуй спеть ему колыбельную, — предложил я, ворочаясь. Койка казалась жутко неудобной.       Это сработало. Сумире, услышав песенку, притих, прислушиваясь, и скоро заснул, к величайшему удовольствию Никифорова — держа его за палец.       — Колыбельную он вспомнил, — сказал я, — значит, и тебя тоже. Ох, а мне бы не помешал бумажный пакет!       Плавание до острова прошло как обычно: меня всю дорогу тошнило, Сумире горел любознательностью, а Виктор метался между нами, таская ребёнка туда-сюда по палубе, чтобы удовлетворить его любопытство и укрепить восстановленную связь, и то и дело заглядывая ко мне в каюту, чтобы проверить, как я там и не нужен ли мне чистый пакетик. Таблетки от морской болезни пить я не рискнул, удовольствовавшись долькой лимона. Это было глубоко противно, но хотя бы немного помогало: отвлекаясь на отвратительный кислый вкус, я ненадолго забывал о том, что меня тошнит.       На острове мы посовещались и решили, что в «Курой» сегодня не пойдём. Мы были вымотаны дорогой, нужно было хорошенько отоспаться. Никифоров сначала вымыл Сумире, уложил его спать, потом занялся мной — в том же порядке. Я, конечно, говорил, что сам могу справиться, но Никифоров и слушать ничего не хотел. Он меня раздел и усадил в ванну.       — Большой какой, — сказал он восхищённо, осторожно намыливая мочалкой мой живот. — Юр, а если двойня?       Я критически посмотрел на живот. Для шести месяцев в самый раз. Когда носил Сумире, размером был точно такой же. Виктор явно преувеличивает.       — Это потому что ты не видел, как он рос, вот тебе и кажется, что он огромный, — сказал я, надувшись.       — Ва-ха-ха, — обречённо вздохнул Никифоров, — я столько пропустил!       «Я тоже», — подумалось мне. Эти месяцы пролетели для меня не то что незаметно — мимо пролетели! Когда малыш впервые толкнулся, сколько пигментных пятен у меня появилось на теле или как я себя чувствовал в том или ином триместре — я ничего этого не помнил.       — Так, — объявил Виктор, — сейчас из душика польём, и будем вылезать.       Из ванны Никифоров меня выудил довольно ловко и, вооружившись полотенцем, принялся обтирать. Когда дошла очередь до живота, он вполголоса вскрикнул: ребёнок толкнулся, и он это почувствовал. Виктор выдохнул, прижался лбом к моему животу и закрыл глаза.       — Виктор, — сказал я пару минут спустя, — я тут вообще-то мокрый и голый стою, и мне холодно.       — А, прости, — очнулся он и быстренько вытер меня до конца.       — Я бы и сам мог, — пробормотал я, влезая в халат и с трудом сводя полы вместе, чтобы застегнуть.       — Ну уж нет, — сказал Виктор решительно, — я столько пропустил, что теперь ни единого мгновения упускать не собираюсь!       — Три месяца ещё впереди, — заметил я, ковыляя в спальню, — насмотришься ещё.       — А-а, — с умилением сказал Виктор мне вслед, — утя моя! Обожаю твою походку!       — «Утя»? — полуобернулся я, критически выгнув бровь.       Никифоров, напевая, полез в ванну сам.       Утром мы пошли в больницу. Хазама ждал нас в фойе, и вид его ничего хорошего не предвещал. Мамин втык ни в какое сравнение не шёл с выволочкой, которую задал нам доктор! Он всё правильно говорил, не поспоришь. С нашей стороны это была даже не безответственность, а преступная халатность.       — Не напускайтесь вы так на него, — не выдержал Никифоров. — Это я во всём виноват. Потому что не хотел, чтобы Юри делал аборт.       Хазама прищурился:       — Никто бы его силком аборт делать не потащил. Взрослые люди делают осознанный выбор, делать или не делать — окончательно решение за ними, доктора могут лишь давать рекомендации.       Виктор тоже сощурился, но промолчал.       — Взрослыми вас, мистер Никифоров, назвать можно с натяжкой, — продолжал Хазама. — Вы не подумали, что своим решением подвергаете опасности не только вашего супруга, но и будущего ребёнка? Полгода практически «в свободном плавании»: не соблюдая диету, не ведя записей, не проходя осмотры, не сдавая анализы, не… Роды через три месяца, а у нас вместо анамнеза пустое место! И выгораживать его нечего: он не меньше вашего виноват!       Никифоров густо покраснел.       — Доктор прав, — вмешался я. — Я ведь мог бы вернуться сам, а не выжидать…       — Виноват я, — упрямо повторил Виктор.       Доктор нахмурился и распорядился, указывая на ожидавших неподалёку медсестёр:       — Вы с Сумире — с ними, мистер Кацуки — со мной.       Мне предстояли в ближайшие два или три дня все те процедуры, что я пропустил: анализы, УЗИ, скрининг, обследования… Сумире отделался лёгким испугом: ему вкатили очередную прививку и взяли кровь из пальца.       Результатов анализов я ждал напряжённо. Доктор их объявлять не спешил и назначил ещё одно УЗИ, уже под его чутким руководством.       — С ребёнком что-то не так? — разволновался я.       — Хм… — отстранённо отозвался он, внимательно глядя на монитор, — нет, но плод лежит неправильно. Назначу вам упражнения, через недельку снова посмотрим. Если не перевернётся, то придётся делать кесарево.       — К-кесарево? — холодея, переспросил я. — Это из-за того что я не соблюдал режим?       — Конечно же, нет, — возразил Хазама строго. — Он просто так лёг, вот и всё. Дам вам брошюрку с описанием упражнений, дома будете выполнять. Обычно их начинают делать с 29 недели, но вам уже сейчас не помешает.       Он вручил мне снимок УЗИ, брошюрку и отправил домой.       Виктор ждал меня на улице. Он придерживал Сумире за обе ручки пред собой, и тот «шагал» по тротуарной плитке, непременно стараясь попасть ботинком по вырезанному в центре плитки цветочному орнаменту. Непередаваемое выражение удовольствия было на лицах у обоих.       — Ходит! — просиял Виктор, увидев меня.       Я невольно улыбнулся. Их вид несколько меня успокоил.       — Что сказал доктор? — спросил Никифоров, беря ребёнка на руки.       Я, не вдаваясь в подробности насчёт возможного кесарева, рассказал ему, что доктор порекомендовал делать специальные упражнения, чтобы плод развернулся, и показал ему снимок.       — Ребёнок крупненький, — заметил Виктор, — Сумире точно был меньше.       Хазама тоже об этом упомянул, заметив, что подобное характерно для смешанных браков, когда отцовские гены превалируют. Из его объяснений я понял мало, единственное, что запомнил, — так это что ребёнок наверняка будет похож на Виктора, если уж не лицом, так комплекцией: азиатские дети редко бывают такими крупными. К тому же Никифоров рассказывал, что у русских часто рождаются бо-га-ти-рьи (кажется, так оно звучало). Это крупные дети, как я понял, по пять или даже шесть килограммов, и новорожденные выглядят сразу как годовалые. Я с сомнением взглянул на Сумире и подумал, что вряд ли смогу родить ребёнка такого размера естественным путём. Тут хочешь не хочешь, а придётся делать кесарево.       Упражнения, назначенные доктором, делать нужно было не меньше пяти раз в день. Ничего сложного в них, в принципе, не было.       Сначала, как и в фигурном катании, нужно было сделать разминку: поднять руки, приподняться на носки, сделать глубокий вдох и опустить с выдохом.       Сумире, которого Виктор принёс в спальню и усадил на кровать, смотрел на меня во все глаза. Иногда он глубокомысленно набирал в рот воздух и выпускал его через губы трубочкой, вероятно, подражая моему пыхтению.       Я отдышался и лёг на кровать, чтобы приступить ко второй части упражнений. Виктор с Сумире пересели в кресло.       — А тебе не вредно? — с сомнением спросил Никифоров, подкидывая Сумире на колене. Тот залился смехом и залпом выдал: «Ё… ё… ё-о-о…» Это, вероятно, было в его исполнении Викторово: «Но, но, но, лошадка!» — которым тот частенько сопровождал подобные игры.       — Доктор сказал, это поможет вернуть плод в нормальное положение, — пропыхтел я. — Всё в порядке, я просто запыхался немного.       Вторая часть упражнений была позаковыристее первой, я сверялся с брошюркой, чтобы ничего не перепутать. Для начала нужно было лечь на бок, согнуть ноги в коленях и лежать так не меньше пяти минут, дальше — сделать глубокий вдох и через спину перевернуться на другой бок, затем — выпрямить ногу, согнуть и отвести колено в сторону… Пыхтел я в два раза громче при этом.       Заключительная часть упражнений трудностей не вызывала: нужно было всего лишь лечь на спину, согнув ноги в коленях, и, соблюдая определённых дыхательный ритм, приподнимать таз, сокращая мышцы ягодиц и промежности.       — Ох, как же это сексуально, — пробормотал Виктор, глядя на меня в упор. — Так и представляю себя стоящим позади тебя и…       — Виктор! — выпалил я, краснея. Мне тут же самому представилось всё это: двигаю бёдрами, нанизываясь на его член… В животе сладенько заныло, я опустился всем телом на кровать и просунул руки в промежность, зажимая её.       Он тихонько засмеялся, встал и унёс Сумире в детскую.       — Виктор? — удивился я, когда он вернулся в спальню один.       — Тебе определённо нужно получить немножко эндорфинов, — заметил он, вставая на колени возле кровати и поманив меня пальцем, призывая убрать руки и «раскрыться», как он выразился.       — Виктор… — с сомнением произнёс я.       Он сосредоточенно потянул с меня трусы, нырнул головой между моих коленей и прижался кончиком языка к складке, которая и без того подрагивала горячими всплесками. Я ахнул и ослаб, роняя руки на кровать.       — Только языком? — пролепетал я.       — Не стоит лишний раз тебя… волновать, — с улыбкой отозвался Никифоров, тихонько подув на трепещущие края. Его дыхание взвинтило меня ещё сильнее.       Я прикусил губу, едва слышно постанывая. Изнутри засочилась тонкая прозрачная ниточка, потекла по промежности к ягодицам. Виктор бережно поводил по складке кончиком пальца, чуть разводя края.       — Засунь хотя бы… просто хотя бы засунь, — выдохнул я, поражаясь собственному бесстыдству. Тело подавало определённые сигналы, оно хотело ощутить в себе твёрдую горячую плоть, сомкнуться вокруг, сжать, прочувствовать…       Глаза Виктора широко раскрылись на мою столь откровенную просьбу.       — Юри… — протянул он поражённо.       Я закрыл лицо обеими ладонями:       — Боже, что я несу…       — Только туда и обратно, — предупредил Никифоров после паузы.       Я сдвинул ладони. Он расстёгивал ширинку, нервно улыбаясь, как будто сомневался, что справится с собственным решением. Ну конечно, полгода ведь почти друг к другу не прикасались! Когда я носил Сумире, мы регулярно «получали эндорфины» тем или иным способом.       — Только туда и обратно, — с придыханием подтвердил я.       Мужчина приспустил штаны, потёр пенис в ладони. Я задышал, будто он мой трогал, а не свой собственный. Виктор, чуть прикусив губу, придвинул головку к складке, поводил туда-сюда вдоль и круговыми движениями. Сочащаяся изнутри ниточка превратилась в тоненькую струйку. Никифоров подставил головку под неё и нажал, вводя пенис внутрь. Я, преодолевая головокружение, двинул коленями, разводя их шире.       — Всё, теперь обратно, — прерывисто сказал Виктор       — Нет, постой так! — хныкнул я, сжимая мышцы.       — Юр… — засмеялся он, вспыхнув. — Юри… ох, нет…       Он словно бы против своей воли пару раз двинул бёдрами, ухватился рукой за край кровати, низко опуская голову. Лицо его полыхало.       — Стимулировать шейку имплантата даже полезно… — часто дыша, выговорил я, — чтобы держать её в тонусе… Помнишь, мы об этом у доктора спрашивали?       Никифоров только шумно дышал и ничего не ответил. Потом его бёдра двинулись ещё несколько раз, я тихо вскрикнул, кончая.       — Вот теперь точно обратно, — выдохнул он, подавшись назад.       — Виктор! — заскулил я жалобно. Тело расставалось с ним очень неохотно.       Он опять нырнул головой мне в промежность и закончил языком то, что начал пенисом. Крохотные искорки оргазма разгорелись настоящим костром. На постели расплывалось мокрое пятно.       — Пойду-ка я в ванную, — сказал Никифоров, выпрямляясь и водя языком по губам.       — Иди лучше ко мне, — позвал я, садясь и протягивая к нему руки.       — Юри? — удивился он, но на кровать ко мне всё-таки залез. — Ох, Юр…       Я обвил языком его головку, пососал, втягивая в рот. Мокрое пятно подо мной расползлось ещё шире. Минеты во время первой беременности я делал Виктору частенько: накатывало временами, что дико хотелось спермы, как другим хочется булок или солёных огурцов. Сейчас, пожалуй, было не так: мне просто хотелось, чтобы Виктор тоже кончил, но не где-нибудь в ванной, в одиночку, а здесь и со мной. Быть может, даже одновременно со мной: я был достаточно возбуждён, чтобы кончить ещё раз — уже бесконтактно.       — Я так быстро сдаваться не намерен, — с трепетом в голосе отозвался Никифоров.       Спать я ложился с чувством выполненного долга.       На следующем УЗИ Хазама сказал, что ребёнок развернулся головкой вниз. Я выдохнул с облегчением. После УЗИ мы поднялись в докторский кабинет, чтобы пройтись по результатам общих анализов.       — Значит, кесарево мне не грозит, раз ребёнок теперь лежит нормально? — уточнил я. — Вы ведь сказали, что ребенок крупный?       — Не настолько крупный, — возразил доктор. — Что же касается анализов…       По его словам, всё было в порядке: показатели в норме, беременность протекает и плод развивается нормально, никаких осложнений не предвидится.       — Зачем вы тогда об аборте упомянули? — хмуро спросил я, когда доктор поинтересовался, есть ли у меня какие-нибудь вопросы насчёт моего состояния.       — Я вам уже объяснял, — терпеливо объяснил Хазама, — что имплантат — предполагалось — одноразовый и должен был утратить репродуктивную функцию после первых родов. Всё, что происходит сейчас — хорошо или плохо — это девиации.       — Девиации… — повторил я.       — Тот момент в процессе эксперимента, когда срабатывает неизвестный фактор. Вообще мы, конечно, рисковали: делать вам операцию при состоянии вашего позвоночника… А впрочем, для вас, мистер Кацуки, это был единственный шанс завести биологически родного вам ребёнка.       — Как это? — не понял я.       — Вы бесплодны как мужчина. Анализы спермы, которые вы сдавали перед операцией, показали, что детей вы иметь не способны. Не уверен в причинах: или это от рождения, или из-за многочисленных операций, которые вы перенесли…       — Почему вы раньше не сказали?       — Мы не ставили целью определить, бесплодны ли вы. Анализы вы сдавали по другим причинам. Для физических модификаций, которые мы провели над вашим телом…       — Виктор знает? — перебил я доктора, хоть это было и невежливо.       Хазама ответил отрицательно.       Было над чем подумать, домой я вернулся не сразу: сел на скамейку в больничном саду и, придерживая живот руками, смотрел на небо.       О том, чтобы завести ребёнка естественным способом, я как-то не задумывался. Мой ребёнок и чей-то ещё, не Виктора… Даже если бы Виктор-Сумире не ворвался в мою жизнь тогда, перекраивая её кардинальным образом, вряд ли бы у меня получилось завести семью — в привычном смысле. Я бы не оправился толком ни после травмы, ни после шока, который получил, узнав о крушении поезда, и сейчас ковылял бы инвалидом во всех смыслах где-нибудь в Хасецу. Я должен ещё больше дорожить тем, что имею! Эти драгоценные моменты моей жизни возможны только благодаря Виктору: и личное счастье, и дети…       Ребёнок беспокойно шевельнулся, словно бы в ответ на эти мысли. Я погладил живот и пробормотал:       — Ничего, ничего, ребёночек, и ты тоже скоро родишься. У тебя есть старший братик…       — А я тебя уже потерял!       Я поднял глаза. К скамейке шёл Виктор, Сумире гордо восседал у него на шее (Никифоров придерживал его обеими руками за бока).       — Решил отдохнуть немного, — сказал я. — Сейчас домой пойдём.       — Что анализы?       — Отлично всё.       — По твоему лицу что-то не похоже, — усомнился Никифоров.       — Устал просто, — неловко улыбнулся я, решив не рассказывать Виктору о бесплодии. Какое это имело значение теперь — когда у нас уже есть один ребёнок и скоро появится второй?       Через пару дней Хазама заглянул к нам. Визит был неожиданный. Он оглядел всё быстрым взглядом и сказал:       — Для двух детей, пожалуй, гостевой домик маловат. Почему бы вам не переехать в другой дом?       — Переехать? — переспросили мы с Виктором.       — Да. В двадцати минутах ходьбы отсюда, ниже, выстроен жилой массив для тех, кто решил остаться на Огоне.       — Но мы не остаёмся, — возразил я, — мы уедем однажды.       — Это уже мелочи. Новый дом решительно необходим. Почему бы не прогуляться всем вместе и не взглянуть? — предложил Хазама, показывая нам ключи.       — Пожалуй, стоит взглянуть, — сказал Никифоров. — До возвращения в Японию ещё порядочно времени пройдёт, а детям нужен простор. Им двоим тут будет тесновато, вынужден согласиться.       Я взглянул на Виктора с удивлением. Думал, что он нарочно наперекор скажет доктору, всё ещё рассерженный на него. Но рассерженным Никифоров не выглядел.       — Вот только, — продолжал он, — двадцать минут ходьбы для Юри в его положении…       — Прогулки полезны для мистера Кацуки в его положении, — заметил Хазама. — Но вы можете взять из Куроя инвалидное кресло. Наша разработка, управляемая мануально, работает на встроенной батарее. Инструктор научит вас с ней управляться.       — Я лучше пешком, — поёжился я.       — Нет, на всякий случай непременно возьмём! — загорелся идеей Виктор.       Думаю, интерес у него был из тех, какие проявляются даже у взрослых мужчин, если им дать в руки детскую игрушку — управляемую модель чего-нибудь, скажем — джипа или вертолёта. Я бы, пожалуй, такую тоже хотел. Но к инвалидному креслу у меня было особое отношение: один раз едва не угодив в него, вторично в него садиться — даже чтобы прокатиться — я не собирался!       Кресло, разумеется, появилось у нас буквально через пару дней, но катался в нём не я, а Виктор: он держал на коленях Сумире и рассекал по окрестностям, а тот довольно визжал. Кататься ему нравилось, и Виктор в шутку говорил, что Сумире будет гонщиком Формулы-1, когда вырастет.       — Чтобы я позволил ему выбрать такую опасную профессию? — пробормотал я сварливо. — Да ни за что в жизни!       Если честно, я даже не был уверен, что позволю ему заниматься фигурным катанием, если вдруг у него обнаружатся к тому задатки.       Дом, предложенный Хазамой, был просторный, но уютный, даже с небольшим огородиком. В соседских домах, стоящих поодаль, на грядках росли помидоры и баклажаны, у кого-то были цветники вместо клумб.       Доктор оставил нам ключи и сказал, что мы в любой момент можем переехать — или вернуть ключи.       — Но ведь мы вернёмся в Японию, — сказал я, когда мы с Виктором остались одни. — Однажды.       — Разумеется. Но это «однажды» будет ещё не через год и не через два, — сказал Никифоров (и его слова оказались пророческими, как потом выяснилось). — В гостевом домике нам вчетвером будет тесно. К тому же хоть доктор и не сказал об этом, но, вероятно, гостевой домик понадобится кому-то ещё в ближайшее время. Мы ведь не единственные пациенты.       Об этом я не подумал.       — Ты не волнуйся, — добавил Виктор, — переездом я сам займусь.       Переехали мы через несколько дней. Комнат в доме было шесть, не считая гостиной, все одинаково просторные. Первым делом мы оборудовали детскую комнату для Сумире. Он был в восторге: простора для пластунских манёвров тут было в разы больше, чем в старой детской! На очереди была детская для второго ребёнка, потом — наша с Виктором спальня (мы для себя выбрали комнату напротив детских).       — Пустовато, конечно, — заметил Виктор, запирая лишний комнаты на ключ, — но вот когда Сумире подрастёт…       Я пристально на него взглянул. Иногда у него проскальзывали подобные реплики — будто он и не собирался возвращаться и планировал всю жизнь прожить на Огоне. Я, конечно, спрашивал, но Виктор всегда отнекивался. «Конечно, вернёмся однажды», — возражал он.       «Однажды». Кто знает, когда ещё будет это «однажды»!