Две полоски

      — Мы сейчас наденем штанишки… — продекламировал Виктор нараспев.       — Хтанихки! — подхватил Сумире.       — …и пойдём гулять, — продолжал Виктор.       — Хтанихки! — настаивал Сумире.       — И без шапки обойдёмся…       — Кака! — категорично объявил Сумире.       — …потому что ветра нет…       Сумире определённо нравилось слушать речитатив. Виктор одевал малыша для прогулки, а он довольно болтал ногами и иногда повторял за Никифоровым отдельные слова.       Стишки он любил, кое-что он уже знал наизусть и с самым серьёзным видом рассказывал настоящий триллер — про непослушный огурчик — всем и каждому. Некоторые согласные он не выговаривал, поэтому получалось что-то вроде: «Агулесик, агулесик, не хади на тот канесик, там миська зивёть, тибе хвоссик аглызёть».       Когда Сумире в первый раз выдал нам эту потрясающую историю, Виктор так завопил и запрыгал от восторга, что мы с малышом уставились на него во все глаза. Никифоров тут же включил камеру и заставил Сумире рассказать стишок ещё раз. Сумире пошевелил бровками, но рассказал, а Виктор запись раз на сто пересмотрел.       — Хтанихки! — опять сказал Сумире и нахмурился.       — Ну хорошо, хорошо, — сказал Никифоров, — давай про штанишки.       Сумире просиял.       — Ходит наш мишка, — сказал Виктор, надевая малышу ботинки, — в пушистых штанишках. Как одуванчик штанишки у мишки. И хвостик пушистый у мишки в штанишках — крохотный хвостик у нашего мишки. У мишки в штанишках пушистые лапки, ботинки не носит пухляш косолапый. Пушистые ушки у нашего мишки, шапку не носит мишка в штанишках: нашему мишке не нравится шапка, шапка для мишки полнейшая…       Эту часть Сумире воспринимал с особенным восторгом и доканчивал:       — Кака!       Благодаря этому стихотворению Сумире всё-таки пошёл на компромисс. Ему страшно нравились медведи всех калибров, плюшевый мишка был его любимой игрушкой, а уж когда Виктор сочинил стихотворение про «мишку в штанишках», малыш от восторга буквально запросился на горшок.       — Я михка! — объявил он после.       — Мишка? — переспросил Никифоров. — А где же твои пушистые ушки?       Сумире с самым серьёзным видом пощупал голову и наморщил нос.       — Виктор… — зашипел я, — расплачется!       На это Никифоров предъявил нам шапку с медвежьими ушками собственного производства. Он раздобыл на рынке кусок коричневого плюша и тайком от нас обоих корпел над ней несколько вечеров. Может, шапка и вышла неказистой, но ушки получились отменные. Шапки для Сумире всё ещё были «какой», но против пушистых ушек он устоять не смог! Шапку он натянул до самых глаз и всё время щупал ушки обеими ручонками, как будто хотел убедиться, что они на месте. А Виктор ещё прицепил Сумире на штанишки шарик-хвостик, который соорудил из обрезков плюша. Хвостик держался на кнопке.       Это был полный восторг!       — Хтанихки! — напористо сказал Сумире.       — Мы же его только что прочли, — возразил Никифоров, ставя малыша на ножки и застёгивая на нём штанишки.       — Хтанихки!       — Не капризничай, Сумире. Ты же мишка? — И с этими словами Виктор надел малышу на голову мишкину шапку. — А мишки не капризничают.       — Михки хтанихки! — категорично возразил Сумире и повторил по слогам, как будто сомневался, что Виктор его понял с первого раза: — Хта-них-ки!       — Виктор, научи его уже этому стишку, — сказал я, понимая, что Сумире будет нас донимать этими «штанишками», пока не добьётся своего.       — Да оно, наверное, для него ещё слишком длинное, — с сомнением заметил Никифоров.       — Ну, хотя бы первому четверостишию.       Сумире был другого мнения. За прогулку он выучил первые четыре строки и потребовал:       — Дассье!       То есть: «Дальше».       В последнее время Сумире обогатил свой лексикон кучей требований: «иссё» («ещё»), «хасю» («хочу»), «низзя» («нельзя»). Причём последнее он применял исключительно к нам и уморительно грозил при этом пальчиком. Шапки до появления «мишкиной» были определённо «низзя».       — Дассье! — потребовал Сумире и даже притопнул при этом ножкой.       Виктор сдался — нам даже было интересно, сможет ли малыш запомнить стишок полностью. Сумире смог: с трудом удалось накормить его ужином, потому что ребёнок так и рвался рассказать нам стишок про «михки хтанихки» полностью. На другой день столь важные сведения были донесены и до доктора Хазамы: мы как раз принесли малыша на осмотр.       — Очень хорошо, — сказал Хазама, выслушав Сумире с самым серьёзным видом. — А какой, ты говоришь, у мишки был хвостик?       Пока Сумире показывал ему хвостик, приделанный к штанишкам, доктор умудрился ловко вкатить ему прививку в попу. Сумире с подозрением на него посмотрел, но Хазама уже успел спрятать шприц в карман. Прививки Сумире не очень любил и начинал капризничать и хныкать при виде иголок, но доктору всегда удавалось его отвлечь.       — Хтанихки, — мрачно сказал Сумире, поняв, что его провели.       — Угу, — кивнул доктор, подтягивая ему штанишки, — с хвостиком. Настоящий мишка!       В общем, «штанишки» были исключительно полезной штукой.       То, что Сумире запоминал такие длинные стишки, было не просто поводом для родительской гордости — Виктор вообще пыжился, как последний фанфарон, — но и признаком, что Сумире развивается как все дети его возраста. «Или лучше», — непременно добавлял Никифоров. Доктор Хазама периодически проводил с малышом разные детские тесты, чтобы определить уровень его нынешнего развития. Были тесты на внимательность, на цветовое различие, на ассоциативность — все в игровой форме, так что Сумире даже и не подозревал, что его тестируют. Больше всего ему нравились карточки с картинками зверей: доктор просил найти какую-нибудь зверушку или брал карточку и спрашивал, кто на ней нарисован.       Дома Сумире часто играл с Виктором в такую игру, были у нас и карточки, и кубики, и книжки-раскладушки со зверятами. Сначала он просто тыкал в картинку пальчиком, потом научился называть изображённые на ней предметы, а в последнее время ещё и прибавлял что-то от себя. «Миська сеинькая» («мышка серенькая»), «кися в сьяпе» («кошка в шляпе»).       Иногда, правда, он добавлял непонятные словечки: «мойя-пуйя», а может, «моззя-пуззя» или «пузя-бузя». Мы не сразу сообразили, что он так называет животик — «моё пузя». Может, от Виктора подхватил: тот частенько называл меня «моя пузяшность» в последние месяцы, потому что «пузико арбузиком» уже с трудом помещалось даже в самый просторный комбинезон.       — Пузя, — ответил Сумире доктору Хазаме, когда тот показал ему очередную картинку — со слоном, — басяя пузя.       Виктор хотел было объяснить, что Сумире имел в виду, но доктор и сам понял. Наверное, опыт общения с детьми у него был больше, чем у нас.       — А у кого большой животик? — уточнил он.       — У сьёна, — несколько озадаченно ответил Сумире, будто удивился: взрослый, а не знает! — Сьён ба-асёй!       На днях Виктор с Сумире как раз смотрели документальный фильм про живую природу. Прежде чем доктор успел спросить ещё что-нибудь, Сумире выдал ему всё, что успел узнать о слонах накануне. Когда его что-то впечатляло, он это твёрдо запоминал и мог говорить об этом хоть весь день, а слонами Сумире был основательно впечатлён. Пожалуй, даже больше, чем медведями: настоящие ему не слишком понравились, потому что у них были клыки в пасти. У плюшевых ведь зубов не было. А слоны смешно жевали ветки и улыбались, закручивая хобот, и уши у них шевелились.       — Сьён ба-асёй, — со значением повторил Сумире.

***

      Неуёмное любопытство Сумире всё же приходилось ограничивать — безопасности ради. Как и всем детям, ему непременно хотелось потрогать всё на свете, и его нисколько не устраивали наши: «Нельзя». Опасные предметы мы прятали в верхних ящиках шкафов, куда ребёнок дотянуться не мог: ножницы, иголки, булавки, таблетки, — всё, что могло причинить малышу вред. Иголки Сумире особенно интересовали, он называл их «калюськи».       — Дай! — канючил он, когда я пришивал оторванную пуговицу.       — Нельзя, уколешься — будет больно, — строго сказал Виктор, беря Сумире на руки и сажая к себе на колени, но ребёнок продолжал тянуть ручки и кукситься.       Доктор Хазама говорил, что ребёнку иногда полезно «обжечься», чтобы понять, но мы с Виктором всячески оберегали малыша и не позволяли ему трогать опасные вещи. Но мы всё-таки не уследили за ним. Он твёрдо был намерен получить «калюську», так что, заметив в фойе больницы кактус, тут же ринулся к нему и схватил всей пятернёй: эти колючки были почти такие же, как и та блестящая. Никифоров его перехватить не успел. Сумире тут же развернулся к нам, с глазами на мокром месте, и так разревелся, что на этот рёв сбежались все медсёстры, что были на этаже. Правда, рукой при этом Сумире всё ещё держался за кактус.       — Вот видишь? — Виктор осторожно разжал его пальчики. — Больно? Потому что нельзя трогать колючки.       Заноз, по счастью, в ладошке не оказалось, но укололся малыш до крови. Одного раза хватило.       — Калюськи — кака! — всхлипывая, проговорил Сумире.       — Кака, кака, — подтвердил Виктор, — нельзя их трогать.       Он достал платок, заставил ребёнка высморкаться и переключил его внимание, сказав, что Сумире сморкается, как слоник трубит. Слоны до сих пор малыша занимали, так что он забыл о противных колючках и засмеялся, стараясь «протрубить» в платок ещё раз.       В другой раз его любопытство привело к более серьёзным последствиям: пришла очередь плиты. К ней Сумире давно проявлял интерес, потому что на ней нашими стараниями появлялись вкусные каши и супчики, с неё доносились интересные звуки: пыхтение, ворчание, шипение, — в общем, настоящий соблазн для полуторагодовалого ребёнка! «Горячо!» — предупреждали мы, и Виктор обычно уводил малыша с кухни, чтобы он не мешался под ногами, пока кто-то из нас готовил. Но один раз мы как-то оба замешкались, Сумире тут же этим воспользовался, ловко придвинул к плите стульчик, взобрался на него и со всего размаху шлёпнул ладонью по плите. К несчастью, она была на самом деле горячая: мы только-только разогрели обед, — и Сумире обжёг руку. Взвыл он благим матом, без преувеличений, а мы до смерти перепугались. Мне даже на момент показалось, что у меня начались схватки. Я присел на край стула и ухватился обеими руками за живот. Виктор заметался между нами, хватаясь за голову, подхватил ребёнка на руки и сунул его руку под струю холодной воды, а сам всё оглядывался на меня и отрывисто спрашивал:       — Юри? Юр? Юр? Юр? — как заевшая пластинка.       Я отдышался, прислушался к себе. Нет, не схватки, просто испугался, вот ребёнок и отреагировал.       — Нормально всё, — сказал я, опираясь рукой о стол и поднимаясь, — Сумире-то как?       Он продолжал плакать и трясти ручкой. На его ладони вздулось несколько волдырей.       — Нельзя трогать, горячо, — сказал Никифоров, прижимая малыша к себе. — Юр, я его в больницу отнесу? Понятия не имею, как ожоги лечить. Тебя можно одного оставить? Ты точно в порядке?       Я кивнул, и он умчался в Курой. С ожогами я в сознательной жизни не сталкивался, но мама рассказывала, что в детстве я — как и Сумире — решил попробовать, как на ощупь решётка для барбекю. Виктор потом рассказал, что в детстве не обжигался, но зимой лизнул качели и примёрз кончиком языка к железу, так что я порадовался, что на Огоне зимы нет. Сумире наверняка бы проделал то же самое!       Виктор вернулся через полчаса. Зарёванный Сумире был похож на совёнка: такой же взъерошенный и нахохленный. Ладошку ему обработали кремом от ожогов и наложили специальную повязку с охлаждающим компрессом. Заживало долго, и малыш то и дело тряс рукой, поджимая губки и раздувая крылья носа. Но опыт был получен: к плите он больше не лез.