Две полоски

      Сумире в тот вечер вырвало, но мы сами были виноваты: иногда мы его пичкали едой, он переедал, потому что ещё не до конца понимал, когда наступает полное насыщение. Мы, пожалуй, тоже. Раз открывает рот, значит, всё ещё хочет есть. Логика неоспоримая, но к детям применять следует с осторожностью. На этот раз переборщили с тефтельками: он одну за другой подъел целую дюжину. Сумире икнул и вывалил всё, что съел, прямо на колени Виктору и частично на себя. Чувство отвращения у малыша ещё тоже не было развито в полной мере, и он ухватил кашицу ладошкой, чтобы засунуть обратно в рот. Никифоров всполошился, не позволил:       — Кака, Сумире, это кака, нельзя её кушать!       Он вытер ребёнку ручки салфеткой и потащил его в ванную. Через полчаса они вернулись, сияя чистотой: Виктор выкупал малыша и помылся сам. На макушке у Сумире грозно торчал завиток вихра — от меня унаследовал! — щёчки горели, как всегда краснеет лицо после горячей ванны. Я между тем успел вытереть стол и стул и убрать недоеденные тефтельки.       — Нужно его порции ограничивать, — сказал я, потрепав малыша за щёчку. Он разразился довольным воркующим смехом и схватил меня за палец.       — А если он голодным останется? — воскликнул Виктор. — Он так жалобно смотрел, когда я хотел убрать тарелку.       — Виктор, — рассудительно сказал я, — лучше уж пусть он недоест, чем в очередной раз облюётся.       Доктор Хазама ведь тоже говорил, что обкармливать детей нельзя. Молодые родители, особенно те, у которых это первый ребёнок, частенько грешат тем, что пичкают детей вкусняшками, невзирая на режим. А это грозит не только набором лишнего веса, но и проблемами со здоровьем. Сумире мы не закармливали, конечно, и режим соблюдали, но ребёнок у нас всё равно был пухленький («попастенький», — как говорил Виктор шутливо).       В общем, мы поспорили немного, пока укладывали малыша спать, но так ни к чему и не пришли. Оба прекрасно знали, что это повторится ещё не раз: нам вечно казалось, что Сумире голоден, и мы наперебой пихали ему ложку за ложкой «ещё немножечко» чего-нибудь, а к этому чему-нибудь ещё что-нибудь.       — Ты сам-то как? — спросил Никифоров, когда мы укладывались уже сами.       Я в последние дни чувствовал себя неважно: низ живота ныл, в кишках бурчало, во рту стоял горьковатый привкус желчи. До родов ещё было две недели, по примерным подсчётам.       — Так… — отозвался я, делая неопределённый жест, который мог означать что угодно: нормально, хреново, лучше не спрашивай.       Толком поспать мне не удалось: ночью прихватило живот, я несколько часов просидел на унитазе, слушая, как из меня буквально льётся жижа, и, даже не вставая, смывал и смывал, а когда вернулся и лёг обратно в постель, то живот продолжало сводить спазмами. Таблетку я выпил, но что-то не помогало. За ночь я в туалет вставал раз шесть, всё с тем же успехом. К утру меня ещё и вытошнило, так что от завтрака я отказался наотрез.       — Так на голодный желудок и пойдёшь? — с сомнением спросил Никифоров. — Хотя бы хлеба кусочек съешь.       Сегодня был осмотр в клинике. Пару крошек я проглотил, на большее меня не хватило: в животе опять заворчало, забурлило, задрожало спазмами, неприятно отдалось в поясницу.       — Может, мне тебя на кресле отвезти? — беспокойно спросил Виктор, видя, как я меняюсь в лице и начинаю потирать то спину, то низ живота.       — Нет, — отказался я, — пойду сам, потихоньку. Прогуляюсь заодно, свежим воздухом подышу. Ходьба только на пользу пойдёт.       Никифоров с сомнением покачал головой, но спорить не стал, вернее, не успел: Сумире, которого он кормил утренней кашей, вдарил ладошкой по ложке, и каша разлетелась во все стороны. Мужчина засуетился, подхватывая салфетку.       — Я пойду, — сказал я, поцеловав сначала малыша, потом Виктора — обоих в щёку. — До осмотра ещё порядочно времени, как раз успею не торопясь дойти.       Отойдя от дома на полсотни шагов, я пожалел, что не воспользовался предложением Виктора. Идти было очень тяжко: дыхание сбилось в одышку, спазмы в животе усилились. Я то и дело останавливался, делал перерыв, часто и глубоко дыша, чтобы нормализовать дыхание, так что до больницы тащился черепашьим шагом, и заняло это у меня в два раза дольше, чем я планировал! По лестнице я карабкался точно так же — с остановками — целую вечность. Меня нагнал доктор Хазама, подхватил за локоть:       — Мистер Кацуки?       — Мне бы присесть, — выдавил я, отдуваясь.       Он взглянул на меня, не скрывая беспокойства, и повлёк за собой в кабинет, поддерживая меня за спину и плечи. Сесть он мне не позволил, выдвинул кушетку:       — Лучше прилягте. Не нравится мне что-то ваша одышка.       Я взгромоздился на кушетку, кое-как выпрямил ноги:       — Кое-как дошёл. Нужно было послушаться Виктора и взять кресло-каталку…       — Позвольте-ка, — сказал доктор, стягивая с меня трусы, — я взгляну. На кресло вас в таком состоянии…       Он надел перчатки, заставил меня раздвинуть колени и сосредоточенно заглянул в промежность.       — Да вы рожаете! — воскликнул он тут же.       — Что?! — поразился я, делая движение, чтобы сесть. Хазама не позволил:       — Лежите, я вам говорю. Встанете — головку ребёнка защемите, она уже показалась.       — Что?! — совсем обалдел я.       — Когда воды отошли? — отрывисто спросил он, вызывая медсестру и спешно накидывая к кушетке полотенца и салфетки.       — Не знаю, не отошли они ещё, — ошеломлённо отозвался я, а потом сообразил, что, должно быть, не заметил, как они отошли, занятый диареей. — Ох, впрочем, наверное, часа в два или в три.       Он бросил взгляд на часы, повёл бровями:       — Ну ладно, как же вы схватки-то не распознали? Вы ведь уже рожали, мистер Кацуки, должны были понять.       Я прижал ладони к животу, задышал, теперь уже совершенно чётко осознавая, что это именно схватки, а не спазмы расстроенного кишечника.       В кабинет вбежали две медсестры, одна катила кресло. Доктор возразил:       — Перевозить не будем. Примем роды здесь. Несите инструменты.       Они растерянно переглянулись и помчались выполнять его приказ. Хазама встал на колени возле кушетки:       — Ну ладно, мистер Кацуки, анестезию ждать некогда, давайте рожать дальше.       Он, сверяясь с часами и иногда слушая мой живот через стетоскоп, командовал:       — Тужьтесь. Тужьтесь. Отлично, мистер Кацуки. Расслабьте бёдра, спиной плотнее прижмитесь к кушетке, вам так удобнее будет.       В прошлый раз я отключился, не дождавшись кульминации — появления Сумире на свет. На этот раз сознание я не терял, продержался до самого конца, ошеломлённый, растерянный, оглушённый клокочущей в висках кровью, слабеющий от накатывающих схваток и очень чётко ощущающий, как проталкивается мышцами наружу головка ребёнка.       Малыш родился всего через двадцать минут. Раздался какой-то хлюп, а потом… невероятный звук — первый крик только что появившегося на свет младенца. Хазама выпрямился, держа на руках маленькое, испачканное тельце, за которым тянулась толстая пуповина.       — Поздравляю, — сказал он с улыбкой, — это мальчик.       Я только сбивчиво дышал и никак не мог разглядеть ребёнка: очки запотели, а глаза заливало слезами и потом. Хазама ненадолго положил ребёнка мне на живот, ближе к груди. С такого расстояния я уже его рассмотрел. И хоть он был весь перепачкан, покраснел от первого в своей жизни плача, но я совершенно точно понял, что он похож на Виктора: волосики у него были светлые, да и черты лица скорее европейского типа, чем азиатского.       — Хотите сами пуповину перерезать? — предложил доктор, но в итоге перерезал пуповину сам: руки у меня так дрожали, что я бы не удержал ножниц.       Медсёстры занялись ребёнком, доктор Хазама — мной.       — Самые невероятные роды, какие я только принимал, — смеясь, сообщил он.       Я продолжал отрывисто дышать и до сих пор не был в состоянии произнести ни слова. По словам доктора, я рожал всю дорогу от дома до больницы. Шаги и подъём по лестнице сымитировали потуги, а остановки, которые я делал, чтобы подышать, — паузы между потугами, так что к моменту, когда я поднялся на нужный этаж и столкнулся к доктором, шейка имплантата уже достаточно раскрылась, чтобы показалась головка ребёнка, а роды вошли в активную, вернее, в заключительную фазу.       — Родили, без преувеличений, «на ходу», — заметил Хазама. — Хорошо хоть, что не по дороге! Если бы ребёнок выскользнул из вас… Бывали и такие случаи, что ребёнок буквально «выпадал»… Спокойно, спокойно, вам-то что дёргаться? Всё благополучно прошло. Ребёнок родился здоровым…       — Раньше срока же, — сумел наконец выдохнуть я, — ещё две недели было…       — Со сроками могли и ошибиться, учитывая, что наблюдаться вы стали гораздо позже, — сделав ударение на этих словах, возразил доктор, — чем следовало бы. Ребёнок определённо доношен. Что там с замерами? — Это уже медсёстрам.       Ребёнок продолжал попискивать, пока они его мыли и измеряли, но уже приглушённо: вероятно, устал плакать.       — Три двадцать, — сказала медсестра, — пятьдесят два сантиметра.       — Вот видите? Крепкий малыш, бодренький, энергичный, кричит с самой первой минуты жизни, даже шлёпать по спинке не пришлось… Чуть-чуть напрягите мышцы, мистер Кацуки: послед выходит.       — Уф-уф-ффу, — задышал я, чувствуя неприятное эластичное скольжение внутри.       Доктор поднялся, провёл локтем по лицу, вытирая пот со лба. Халат его был испачкан кровью, и, судя по всему, пол вокруг кушетки был не в лучшем состоянии. Я почувствовал неловкость, трепыхнулся, точно хотел встать.       — С ума сошли? — заметил и не позволил Хазама. — Вам нельзя сейчас вставать.       Он распорядился, чтобы привезли каталку, и через десять минут меня перевезли в палату, отмыв и переодев в больничную рубашку. Доктор придвинул к койке стул, долго слушал моё сердце.       — Надо Виктору сообщить, он-то думает, что я на осмотре, — спохватился я, заливаясь краской.       — Уже, — проронил доктор. — Ну что, состояние очень даже хорошее, всё в тонусе. Лежите и отдыхайте пока.       Я облизнул губы, устало задышал, машинально перебирая простыни пальцами. Теперь, когда ошеломление несколько прошло, я очень остро ощутил и усталость в мышцах, измученных схватками и потугами, и боль в промежности, где подрагивали и никак не могли сомкнуться края растянутой складки, и неприятную пульсацию в висках, где наверняка проступили капилляры…       За дверью загрохотали шаги, дверь дёрнулась туда-сюда, потом распахнулась. В палату влетел Виктор, запыхавшийся, раскрасневшийся, в ботинках разного цвета.       — Юри, — выдохнул он, крепко хватаясь за спинку стула, стоявшего у двери, и рывком ставя его к койке, — мне сказали, что у тебя схватки начались…       Тут же он осёкся, скользнул по мне взглядом и, вероятно заметив сдувшийся живот, стремительно начал бледнеть.       — Ты сядь, — беспокойно сказал я.       — Что… произошло… — выдавил Никифоров, продолжая стоять и сжимать спинку стула уже совершенно белыми пальцами.       — Это мальчик, — сообщил я.       Он пошатнулся, сел на стул и резко наклонился вперёд, закрывая лицо ладонями. Я услышал всхлипывания.       — Виктор? — совсем уже встревожился я, вытягивая руку, но никак не мог дотянуться до его колена.       — О боже, — проговорил он невнятно, но в его голосе слышалось нереальное облегчение, — о боже…       Я сообразил, что он, увидев меня в таком состоянии, предположил худшее, быть может, даже потерю ребёнка, учитывая, как я себя в последние дни чувствовал, а больше то, что беременность большей своей частью прошла кувырком.       — Три двадцать, — сообщил я, — пятьдесят два. И это мальчик.       Мужчина ещё какое-то время сидел, накрыв лицо руками, — плечи его подрагивали, — потом выпрямился, отвёл руки и провёл раскрытой ладонью ото лба к подбородку.       — Где Сумире? — между тем спросил я. Сомневаюсь, чтобы Виктор оставил ребёнка дома одного, но вероятность этого исключать нельзя было, учитывая его шокированное, смятенное состояние.       — В больничных яслях, — проговорил Виктор, едва слышно потянув носом.       Я выдохнул. Никифоров неуверенно проговорил:       — Но как же ты… как ты родил?       — Между делом, — совершенно серьёзным тоном ответил я, — минут за двадцать пять… прямо в кабинете доктора Хазамы.       Глаза его широко раскрылись. Я начал было объяснять, почему эти роды были столь стремительны, но тут дверь открылась снова, вошла медсестра и принесла ребёнка. Я глазами показал, чтобы она дала его не мне, а Виктору.       — Ну-ка, папашка, держите вашего мальчика, — бравурно сказала медсестра, кладя ребёнка в спешно подставленные руки мужчины.       Виктор уставился на ребёнка, не мигая. Наверное, он сейчас испытывал то же ошеломление, что и я после первых родов: очнулся от обморока и узнал, что у меня ребёнок. И я вот его сейчас тоже прямо с порога огорошил неожиданным: «Это мальчик». Я, вытянув шею, тоже посмотрел на спеленатого младенца. Волосы, уже просохшие, были светлые-светлые, даже светлее, чем у самого Виктора. Губки шевелились, нос морщился, отчего личико было похоже на мордочку хомячка.       — На меня похож, — обалдело произнёс Никифоров.       — Ты ещё самого главного не видел, — возразил я, опуская голову обратно на подушку.       Он-то ведь ещё пока не знал, что глаза у ребёнка — мои: карие, с золотистыми ореховыми искрами.