Две полоски

      Малыш лежал у меня на руках, тихонько посапывая: наелся и моментально заснул. Я осторожно потрогал шелковистый завиток на макушке ребёнка, пощекотал пальцем пухлую щёчку.       Доктор Хазама заметил, что я неловко подставил руки, когда медсестра передавала мне ребёнка, и сказал:       — Всё-таки это уже ваш второй ребёнок. А до сих пор не научились?       — Да к такому никогда не привыкнешь, наверное, — несколько нервно возразил я. — Он ведь такой маленький… и беспомощный. Руки сами трясутся, непроизвольно.       За эти несколько дней мне удалось, наконец, справиться с ошеломлением, в которое меня повергли внезапные роды.       Доктор наблюдал за моим состоянием очень пристально, и у меня буквально на другой же день взяли кучу анализов. Результаты были удовлетворительные, но Хазама назначил мне всё-таки витаминный физраствор.       Выглядел я, пожалуй, получше, чем после первых родов, капилляров на лице точно было меньше, чем в прошлый раз. Но поскольку, какими бы стремительными ни были роды, прочувствовал я их от начала до конца, то физическое состояние оставляло желать лучшего: боль в мышцах, всепоглощающая слабость…       Первые сутки после родов я вообще лежал пластом, стараясь даже дышать пореже: между ног пульсировало, покалывало, пощипывало, подтекало даже, стоило кашлянуть или вздохнуть глубже. Ощущение, что у меня там дыра шириной в ладошку, вызывало тошноту. Доктор сказал, что обошлось без серьёзных разрывов, но всё равно было больно.       В остальном послеродовой период практически не отличался от того, что я уже пережил после первых родов.       — Над именем ещё не думали? — поинтересовался доктор Хазама. — Пора, нужно оформлять документы.       — Сегодня с Виктором планировали обсудить, — сказал я, легонько покачивая ребёнка. Мне отчего-то показалось, что он готов расплакаться: личико сморщилось, губки зашевелились.       Доктор кивнул и вышел.       Через несколько минут пришёл Виктор, но не один, а с Сумире. Вид у малыша был зарёванный.       — Что такое? — всполошился я.       — Ма-а-а! — буквально взвыл Сумире, выдёргивая руку и пытаясь взобраться ко мне на койку.       Я кивнул Виктору, чтобы он забрал у меня ребёнка, подтянул Сумире к себе:       — Ну что такое?       Он продолжал кукситься, цепляясь ручонками за мою рубашку.       — Катастрофа, — объявил Никифоров, садясь на стул и покачивая новорожденного. — Не хочет ни играть, ни есть, ни спать без тебя. Каждый день словно в режиме боевых действий.       — А сегодняшний твой приход — безоговорочная капитуляция? — предположил я, гладя мальчика по голове.       Мужчина неловко улыбнулся и пожал плечами:       — Никогда ещё таким беспомощным себя не чувствовал.       Сумире тёр глаза кулачками и шумно сопел носом. Я опять кивнул Виктору, он отдал мне ребёнка, а сам посадил Сумире к себе на колени и заставил высморкаться в платок. Бровки мальчика сосредоточенно шевелились, фиалковые лепестки глаз уставились на свёрток в моих руках. Я совершенно точно знал, о чём он думал: что это ещё такое и почему оно у меня на руках, когда на руках у меня должен быть он сам? Он зашевелил бровками ещё сосредоточеннее и потянулся к ребёнку.       — Виктор, — беспокойно сказал я.       Мне тут же вспомнился инцидент со щенком. Лицо у Сумире сейчас было точно такое же.       Мы как-то гуляли по городку, и Сумире увидел щенков, которых продавали на рынке. Животных до этого момента он видел только на картинках, и первая встреча с живым существом, так не похожим ни на нас самих, ни на картинки, его явно озадачила. Он широко раскрыл глаза, бровки зашевелились, но прежде чем мы с Виктором успели хоть что-нибудь сказать… Сумире схватил одного из щенков за хвост и поднял из корзины.       — Это сё? — поражённо спросил он.       — Сумире, — всполошился Виктор, — это собачка, она живая, нельзя её так брать!       Сумире моментально разжал пальцы, щенок шмякнулся обратно в корзину.       По счастью, щенок отделался лёгким испугом, но Никифорову пришлось извиняться перед продавцом.       Мы рассказали потом об этом происшествии доктору Хазаме, он посмеялся и сказал:       — Сумире проявляет любопытство. Почему бы вам не сводить его в контактный зоопарк?       — Но он щенка за хвост взял, — неуверенно возразил Никифоров.       — Потому что его ещё не научили, как обращаться со зверушками, — тут же возразил доктор. — Дети как губка: впитывают то, что вливают в них взрослые. Картинки картинками, но поглядеть на козлёнка и погладить козлёнка — эффект совершенно другой.       Через несколько дней мы привели Сумире в контактный зоопарк. Зверушек там было много: щенки, котята, козлята, кролики, даже ослик. Сумире когда всё это увидел, то буквально обалдел.       — Сё это? — выдохнул он, показывая пальцем на зверушек по очереди. Никифоров предусмотрительно держал мальчика на руках.       Виктор терпеливо назвал каждое животное в зоопарке, сказал, что они живые, что их нельзя обижать, что они маленькие…       Сумире дали подержать кролика. Он оттопырил нижнюю губу и держал его на вытянутых руках. Виктор показал, как держать животных, как правильно гладить. Сумире с опаской погладил кролика по ушам, но губа у него оттопырилась ещё сильнее.       — Ну ладно, — сказал Никифоров, возвращая кролика обратно в вольер и беря Сумире на руки, — на первый раз достаточно.       Сумире шевелил бровками всю дорогу, а дома выдал:       — Пусыстый.       Мы потом ещё несколько раз приводили Сумире в контактный зоопарк. Глядел на зверушек он с удовольствием, но на руки брал неохотно. Кажется, он их немножко побаивался. Особенно кошек.       — Калюси, — дрожащим голосом сказал он, прячась за меня, когда Виктор предложил ему взять на руки котёнка, — салапки!       «Колючие царапки», он сказал, потому что увидел, как котёнок поцарапал другого ребёнка. А колючки, помнится, ему нисколько не нравились.       Ну, Сумире узнал, как нужно обращаться с животными, так что это был полезный опыт в любом случае.       — Это сё? — спросил Сумире, тянясь к свёртку.       Виктор начал объяснять, что это ребёночек, братик Сумире, что он маленький, что… Бровки Сумире опять зашевелились. Да, ему определённо не нравилось, что сам он сидит у Никифорова на коленях, а этот неизвестно кто удобно устроился у меня на руках и полностью завладел моим вниманием.       — К Ма на ручи! — насупился Сумире, пытаясь вырваться из рук Виктора. — Хасю к Ма на ручи!       — Тише, тише, — попытался успокоить его Виктор. — Ма держит ребёночка, Ма пока не может держать и тебя. Хочешь взглянуть на него поближе?       Он чуть придвинулся вместе со стулом к койке. Сумире в мгновение ока ухватился за край свёртка пятернёй.       — Сумире, нельзя так… — начал Виктор, пытаясь разжать его пальчики, но Сумире заупрямился, а пальцы он умел сжимать очень крепко!       — Виктор… Сумире… — беспомощно забормотал я.       Но было уже поздно: новорожденный проснулся и расплакался. Сумире вздрогнул всем телом, отдёрнул руку и… тоже разревелся. И вот оба ребёнка голосили буквально дуэтом, а мы безуспешно пытались их успокоить. Ситуацию спасла медсестра, которая пришла забрать ребёнка.       — Но он плачет… — попытался возразить я.       — Слышит другой плач — и плачет, — сказала медсестра. — Обычное дело, когда дети ревут все вместе только потому, что заплакал кто-то один.       — Правда? — изумился Никифоров.       В общем, медсестра унесла плачущего малыша. Я беспокойно вслушивался в удаляющийся плач, пока он совсем не стих. Сумире никак не мог успокоиться. Слёзы градом катились по его щекам, он даже икать начал уже.       — Давай его сюда, — велел я Виктору, — только ботинки сними с него.       — Доктор не заругает? — с сомнением спросил мужчина.       — Да какая разница!.. Не могу же сидеть и смотреть, как Сумире плачет?.. Ну, ну, всё, Сумире, всё, не плачь… — повторял я, гладя мальчика по голове.       Он крепко вцепился в меня ручонками и уткнулся лицом мне в грудь.       — Не лучшая идея садить его на себя, — обеспокоенно сказал Виктор. — Он тяжёлый, а живот у тебя…       — Нормально всё. Ох, ещё икает… Виктор, принеси ему попить что-нибудь…       К тому моменту, когда Никифоров вернулся в бутылкой детской питьевой воды, Сумире совершенно успокоился. Он сидел на мне, хмурясь, и прислушивался к собственной икоте.       — Опять будешь говорить, что меня он любит больше? — поинтересовался я, заметив, что бровь Виктора при виде этой относительно мирной картины чуть дёрнулась.       — Я уже смирился, — засмеялся Виктор, — так что вся надежда на младшего Никифорова. Вот возьмёт и будет любить только меня!       Я тоже засмеялся и стал поить Сумире. Икота у него прошла, настроение значительно улучшилось, и он… заснул, крепко держа мой палец в ладошке.       — О, — умилился Виктор.       — Он тоже ещё маленький, — сказал я, гладя Сумире по голове, — не понимает, что к чему. Меня дома нет — это для него катастрофа…       — Не только для него, — заметил Никифоров. — Давай я заберу его. Доктор точно не одобрит, если Сумире будет здесь спать.       Он забрал Сумире и унёс домой, а я запоздало вспомнил, что забыл сказать ему насчёт выбора имени. «Ладно, — решил я, — завтра обсудим».       На другое утро Виктор притащился в больницу в разбитом состоянии. Выглядел он замученным и не выспавшимся.       — Виктор, что с тобой? — разволновался я.       Он плюхнулся на стул, растёкся по нему и пробормотал:       — Ты не представляешь, что Сумире мне вчера устроил… Ну да, отчасти это моя вина: нужно было его разбудить, а не уносить спящим… Представляешь: проснулся, а уже дома и Ма всё ещё нет… Ох! Вот это была истерика так истерика…       — Где он? — ещё больше разволновался я.       — В больничных яслях. Может, игры с другими детьми его отвлекут. Нет, — поспешно добавил он, заметив тревогу на моём лице, — Сумире уже успокоился, но на меня всё ещё дуется. Он даже на руки ко мне не пошёл, демонстративно сам прошагал всю дорогу до больницы.       Я невольно засмеялся. Виктор взглянул на меня едва ли не укоризненно.       — Прости, прости, — поспешил сказать я. — Потом всё-таки приведёшь его сюда? Когда малыша унесут.       Он кивнул, поёрзал на стуле, садясь так, чтобы ему было видно ребёнка. Малыш наелся и мирно спал у меня на руках.       — Знаю, что тебе тоже хотелось бы вздремнуть, — сказал я, заметив, как сонно подрагивают ресницы Виктора, — но нам ещё нужно обсудить имя ребёнка.       Никифоров тут же встрепенулся и открыл рот, но я моментально возразил:       — Моим именем мы его называть не будем.       — Почему нет? — не скрывая разочарования, спросил Никифоров.       — Потому что. С учётом того, какая у него внешность, имя ему нужно придумать русское или хотя бы европейское. Ну посмотри сам, он же вылитый ты… Сдавайся, ты меня не переубедишь.       Виктор вздохнул:       — Ладно, европейское так европейское… Есть какие-нибудь предложения?       Я несколько смущённо пожал плечами:       — Не так уж я и много знаю иностранных имён. Может, есть какие-то справочники, из которых можно выбрать? В Японии, например, издают брошюры с именами… Ну, конечно, тут своя специфика: в них обычно указывают рекомендуемые иероглифы для написания…       — Поищу в больничной библиотеке что-нибудь подобное, — пообещал Виктор и на другой день действительно принёс мне стопку листиков, скреплённых степлером. Он распечатал списки имён из словарей, которые отыскались в библиотеке.       Я вцепился в распечатку мёртвой хваткой:       — О, сколько имён! Это всё русские?.. Ещё и с уменьшительными версиями?.. Ну-ка посмотрим, что там за имена…       Я углубился в разглядывание списка. Именно «в разглядывание», потому что список был напечатан русскими буквами, а читал я по-русски медленно, по слогам. Кириллица всё ещё приводила меня в трепет — почти так же, как Виктора — кандзи.       — Имя должно хорошо с твоим отчеством и фамилией сочетаться, — сказал я, водя пальцем по строчкам. — У-и-та-ри?.. Ви-та-ри?.. Е-ву-гэ-ни?.. Дз… Дзэ-ня?.. А это что?.. Е-ри-сэ?.. Дэ-ни-су… Ду?.. Ду-ми-ту-ри?..       — Имя должно быть, прежде всего, такое, чтобы ты его произносить умел, — возразил Виктор, высоко поднимая брови.       — Мне нравится, — перебил его я, — это Ду-ми-ту-ри. Уменьшительное звучит совсем по-японски: Мит-тян… Ду-ми-ту-ри Ви-ку-то-ро-вищ. Что скажешь, Виктор?       — Ты не слышал, что я только что сказал? — закатил глаза Никифоров. — Нужно такое имя, чтобы ты его выговорить мог. Дмитрий. Это Дмитрий.       — Я и говорю: Ду-ми-ту-ри… й. Мне оно нравится.       — Потому что уменьшительное «звучит совсем по-японски»? — уточнил Виктор с непередаваемой интонацией.       Я надул губы. Никифоров вздохнул, подпёр голову ладонью, потом заулыбался.       — Что? — покраснел отчего-то я.       — Вот сейчас совершенно точно понимаешь, в кого пошёл Сумире. Дуется он точно так же.       — Виктор!!!       Он вдруг подался вперёд и поцеловал меня в губы. Не слишком откровенно, но и не слишком невинно, что-то между поцелуем супруга, пришедшего проведать вторую половину, и поцелуем любовника, пытающегося разжечь страсть в своей пассии прямо за спиной рогатого мужа.       — Что это было сейчас, а? — удивился я.       — Хм? — отозвался Никифоров, опять подпирая голову рукой. — О чём это ты?.. Мы имя для малыша выбираем. О, этот взгляд… Да, Сумире вылитый ты. Нелегко мне придётся, нутром чую, когда он подрастёт: сразу два Кацуки — это тяжёлая артиллерия!..       — Виктор, кончай придуриваться! — сердито сказал я.       — Может, хотя бы до конца прочтёшь? — спросил Никифоров, кивая на список. — Ты в самом начале остановился, а там ещё много замечательных имён.       — Ду-ми-ту-ри… й, — со значением повторил я и вдруг осознал, что повторяю его с тем же упрямством, с каким Сумире повторял: «хтанихки», когда требовал, чтобы ему почитали. — Ох, Виктор, да ты совершенно прав: Сумире моя точная копия… или я его.       Виктор не сдержался и фыркнул, потом и вовсе рассмеялся.       — Ладно, — сдался он, — Дмитрий так Дмитрий. Тебе на самом деле нравится, как звучит? Или всё дело исключительно в этом Миттяне?.. Всё, всё, молчу, — тут же капитулировал он, заметив, что я взираю на него с нарастающим возмущением. — Но ты хотя бы пообещай научиться выговаривать полное имя правильно.       — Я и выговариваю правильно, — возразил я, отводя взгляд. — Чего тут сложного? Ду-ми-ту-ри… й.