Две полоски

      — Вот младший братик подрастёт, будете вместе играть, — увещевал Виктор Сумире.       Сумире смотрел несговорчиво. Виктор снова привёл его ко мне в палату, но на этот раз с колен не спускал. Малыш Миттян лежал у меня на руках и посвистывал носом: он только что наелся и заснул. Бровки Сумире энергично зашевелились, мы с Виктором насторожились: сейчас что-то будет! Сумире категорично выдал:       — Не дам!       — О чём это ты, Сумире? — не понял Никифоров.       — Иггухки мои не дам! — ещё категоричнее объявил Сумире.       Я беззвучно рассмеялся. Сумире моментально оценил перспективы и сделал выводы: если этот новоявленный «братик» посягнул на Ма, то и игрушки непременно отберёт! В общем, Сумире всем видом показывал, что делиться не собирается. Он надулся и сам засопел, как всегда делал, когда упрямился. Виктор хотел было что-то сказать, может, отчитать даже, но я опередил:       — Игрушки мы ему другие купим. Он ещё маленький, в твои игрушки он пока играть не сможет. Но, может быть, ты отдашь ему свои старые погремушки и пирамидки? Ты ведь в них уже не играешь.       Сумире засопел ещё громче. Разумеется, теперь он играл совсем другими игрушками. Пирамидки ему стали не интересны, он предпочитал кубики-паззлы, из которых нужно было составлять картинки, и машинки. Виктор разыскал на рынке несколько: пожарную машину, легковой автомобиль и два грузовичка. Так что Сумире часами бибикал, трубил и гудел, катая машинки туда-сюда ладошкой. Один из грузовиков был довольно большой, и Сумире катал на нём плюшевого медведя — любимую его игрушку. Разве пирамидки и погремушки сравнятся с этими замечательными вещами!       — Не дам, — в который раз сказал Сумире и поджал губы.       Виктор закатил глаза, но я сделал ему знак молчать: начни мы говорить, что надо делиться, Сумире бы только заупрямился.       На другой день Виктор пришёл ко мне, хохоча.       — Что такое? — удивился я.       — Знаешь, что Сумире вчера сделал? Спрятал все игрушки под кровать. Все до единой! А сам сидел на кровати как царь горы… Ты бы видел! — постанывая от смеха, рассказывал Никифоров. — Кажется, он решил, что Миттян с минуты на минуту явится за игрушками, и решил их спасти. Уверен, был бы ты дома, он бы и тебя под кровать запихал.       Я рассмеялся:       — Я в детстве тоже игрушками делиться не любил. Просто купим другие.       — Ага, — кивком подтвердил Никифоров и как-то двусмысленно улыбнулся, — в нас ведь пошёл, а мы оба страшные собственники.       — Виктор! — покраснел я, а Виктор заулыбался ещё шире, довольный, что удалось довести меня до смущения. — Думаю, когда Сумире попривыкнет, он начнёт делиться с Миттяном. Сейчас это не что иное, как демонстрация ревности… А как он отреагировал на комнату для Миттяна?       (Виктор сказал, что подготовил для малыша детскую: поставил кроватку, развесил игрушки-мобили, переставил пеленальный столик и манеж.)       — Пришёл с инспекцией, — опять начал смеяться Никифоров. — По счастью, он не помнит, что это его старая кроватка, так что никакой истерики не последовало.       — А манеж? — беспокойно спросил я. Манеж-то Сумире должен помнить, не так уж и давно он из него выбрался!       — Манеж он удостоил королевского презрения, — сказал Виктор. — Когда в его распоряжении весь дом, кто станет заботиться о каком-то манеже!       Миттян проснулся и задёргал бровками. Сейчас он удивительно походил на Сумире. Виктор перегнулся к нам и пощекотал малышу пальцем подбородок:       — Разбудили тебя? Надо ржать потише. У, какой суровый вид у Дмитрия Викторовича! А знаешь, они с Сумире определённо похожи.       — Тоже так считаешь? — обрадовался я.       Внешне оба мальчика похожи не были: Сумире пошёл в меня, Миттян — в Виктора, — но проскальзывало общее сходство в каких-то поведенческих моментах. К примеру, зевали они одинаково: оттягивая вниз правую сторону рта. И бровками они шевелили совершенно одинаково, правда, я пока не знал, что это означает в случае Миттяна. Сумире, мы точно знали, или замышляет что-то, или думает о чём-то.       — Ладно, ладно, — сказал Никифоров малышу, — умолкаем.       Мы замолчали и просто сидели и смотрели на ребёнка. Тот заснул через несколько минут.       — Пойду проверю Сумире, — свистящим шёпотом сказал Виктор и вышел из палаты.       Я осторожно потрогал Миттяна за пухлую щёчку.       — Будем надеяться, — пробормотал я, — что вы с Сумире всё-таки поладите…

***

      — Не знаешь, зачем доктор Хазама сказал дождаться его?       Я пожал плечами. Во время утреннего обхода доктор сказал мне, что собирается поговорить с нами обоими и что заглянет в палату после полудня. Виктор сегодня привёл Сумире, и тот, получив меня в единоличное пользование (по крайней мере, пока не принесут Миттяна на кормление), развил бурную деятельность, сначала выдав мне тирадой последние новости, включающие путешествие медведя на Северный Полюс (транзит грузовиком до кухни), новое выученное стихотворение, а потом заставив меня читать ему книжку, которую он предусмотрительно притащил с собой. Виктора слушать он отказывался, ему непременно хотелось, чтобы книжку читал я.       — Скучает по твоему голосу, — сказал Никифоров.       — Нас уже со дня на день выписать должны, — отвлёкся я на секунду от чтения и тут же поплатился за это: недовольный Сумире щипнул меня за руку. — Ай! Сумире! Нельзя так делать!       — Ситай! — потребовал Сумире.       Книжку я успел дочитать ровно до половины, как пришёл доктор Хазама.       — Отлично, — сказал он, — все в сборе. Сумире наверняка захочется посмотреть на черепашку в живом уголке, правда, Сумире?       — Сеипахку? — недоверчиво переспросил Сумире.       В больнице был так называемый «живой уголок», хотя на самом деле это была зона отдыха для персонала Куроя. Там можно было посидеть в кресле за книжкой, полежать на диване или помедитировать, наблюдая за рыбками в большом аквариуме. Сумире нравилось смотреть на рыбок: в прошлый раз, когда Виктор оставил его в яслях, он просочился в зону отдыха и прилип к аквариуму на несколько часов. Никифоров, как ни старался, увести его домой не мог, пока Сумире не насмотрелся вдоволь. В аквариуме помимо рыбок были ещё улитки-чистильщики, которые медленно ползали по стеклу, и самые настоящие водоросли, в которых рыбки прятались.       — Сеипахку… — зачарованно повторил Сумире, но тут же встревожился: — Она з их съест!       Видимо, он вспомнил, что мы ему читали про черепах, и обеспокоился судьбой аквариумных рыбок.       — Не съест, — успокоил его Хазама, — у неё отдельный домик. В другом аквариуме.       — Засем сеипахке иссё домик? — строго спросил Сумире. — У неё свой есть. — И он постарался похлопать себя по спине, подразумевая, что у черепахи есть панцирь — «домик», — в который она может спрятаться.       — Чтобы не потерялась, — нашёлся доктор.       Этот ответ Сумире удовлетворил, и он согласился увести себя в зону отдыха.       — Логическое мышление развивается отлично, — заметил Хазама с улыбкой по возвращении.       — О чём вы хотели поговорить, доктор Хазама? — спросил я. — О выписке?       — На днях вас выпишем. Показаний держать вас дольше положенного нет. Выпишу вам, мистер Кацуки, поливитаминный комплекс: иммунитет у вас несколько ослаблен родами… Но, разумеется, поговорить я собирался совсем не об этом, а о здоровье мистера Никифорова.       — А что с моим здоровьем? — дёрнул бровью Виктор.       — Что с его здоровьем? — как эхо, откликнулся я.       — Самое время заняться вашим переломом, мистер Никифоров, — сказал Хазама. — Момент подходящий. Как я и говорил, тянуть с этим не стоит, поэтому, когда выпишем мистера Кацуки, положим вас…       — Ни за что, — категорично ответил Виктор. — И нисколько момент не подходящий.       — Почему? — с интересом спросил Хазама.       — Потому что. Посудите сами: Юри буквально только что родил, ему ещё восстанавливаться, два ребёнка… Если ещё и я в больницу загремлю, как он будет справляться?       — Три ребёнка на шее мистера Кацуки, — уточнил доктор, улыбнувшись. — С гипсом на ноге вы будете значительно ограничены… во всём.       — Вот именно.       — Поэтому я уже попросил вашу мать, мистер Кацуки, приехать и помочь вам с детьми. Разумеется, она с радостью согласилась. Ей не терпится взглянуть на второго внука. Так что ничто не помешает вам лечь в больницу, мистер Никифоров.       — Что? — воскликнул Виктор. — Почему вы решаете за нас? Такие вещи нужно обсуждать загодя, а вы взяли и…       — Загодя? Если бы я вам об этом сказал, вы бы ни за что не согласились, — возразил Хазама. — Поэтому иногда лучше всего использовать старый добрый постфактум. Теперь-то вы уже не сможете отказаться.       — Ещё как могу! — вспыхнул Виктор.       — Прокрастинация ни к чему хорошему не приведёт, — безапелляционно сказал доктор Хазама. — Мы ведь уже говорили с вами об этом. Чем дольше тянете, тем выше риски. Я в курсе, разумеется, что наплевательское отношение к собственному здоровью — это у вас семейное…       Я густо покраснел при этих словах, поскольку Хазама явно имел в виду меня.       — Виктор, — сказал я, — ложись в больницу. Нога ведь тебя беспокоит.       — Не настолько, чтобы…       — Я знаю, что настолько.       Никифоров нахмурился.       — Сейчас самое время разобраться с ней. Раз доктор Хазама пригласил мою маму, то и волноваться не о чем. По ребёнку на каждого — как-нибудь справимся. Она ведь едва ли не обиделась на нас в прошлый раз, что ей не довелось понянчить Сумире. К тому же опыта с детьми у неё явно больше. Это будет полезный опыт для всех нас.       — А я всё это пропущу, потому что буду, как бревно, лежать на больничной койке? — резко отозвался Виктор.       — Да ничего ты не пропустишь, — возразил я. — Никто тебя в больнице держать не собирается. Наложат гипс и отправят домой, правда, доктор Хазама?       — Две недели придётся полежать в стационаре, — подумав, ответил доктор, — максимум — три. Зависит от сложности перелома. Но прогнозы очень хорошие.       Виктор только пренебрежительно фыркнул, и я подумал, что придётся хорошенько с ним поговорить с глазу на глаз.       В это время в палату ворвался Сумире. Вид у него был сияющий. Мы ждали, что следом войдёт медсестра, которую он, наверное, упросил вернуть его обратно ко мне в палату, но никто не вошёл.       — Сумире? — удивился доктор Хазама. — Как ты сюда попал?       — Досёл, — повёл бровками Сумире.       — …       Мы с Никифоровым переглянулись, Виктор тут же забыл про сварливое настроение и воскликнул:       — Он сам дошёл!       Зона отдыха была этажом ниже.       — А как ты запомнил, в какую палату нужно зайти? — как бы между прочим поинтересовался Хазама и тут же упростил вопрос: — А как ты узнал, где Ма? Дверки везде одинаковые.       Сумире посмотрел на него снисходительно. У него всегда был такой взгляд, когда ему задавали, на его взгляд, дурацкие вопросы. Но вместо ответа он сложил пальчики на левой руке, показывая доктору три, и на правой — два. Мы опять переглянулись, Виктор приподнял плечи. На этот раз просиял сам Хазама.       — Номер палаты! — воскликнул он. — Он же показывает номер палаты! Ты запомнил номер палаты, да, Сумире?       — О… — выдохнул Виктор.       Цифры Сумире ещё знал нетвёрдо, о циферблате имел довольно смутные представления. Виктор как-то в шутку спросил у Сумире, сколько время, и тот моментально ответил: «6/50» (прозвучало как: «Шесть песятых»). Это «шесть песятых», неизвестно откуда взявшееся, запало ему в голову надолго: даже потом, значительно позже, когда мы учили его определять время по часам со стрелками, он на любой вопрос отвечал именно так. С цифрами на электронных часах у него проблем не возникало.       — А какие это циферки? — поинтересовался между тем Хазама.       Сумире сосредоточенно посмотрел на руки, потом на доктора — с таким видом, точно был поражён его невежеством: как же так, взрослый, а не знает, сколько пальцев ему показали!       — Не сказу, — буркнул он и полез ко мне на кровать. — Секъет.       Доктор расхохотался.       Мама приехала на Огон через несколько дней после моей выписки. Сумире встретил её восторженным воплем:       — Бася!       У него настроение было сварливое, и приезд бабули его порядком обрадовал. А сердился Сумире из-за Миттяна: мало того, что он отнимал столько времени у Ма и Па, так ещё и плакал круглые сутки! Так что, когда бабушка спросила, нравится ли ему братик, он категорично объявил:       — Сумит! Ва-ва, ва-ва! Спать низзя!       Ну, хотя бы Сумире не начинал реветь в унисон с малышом, и то хорошо.       Мама долго не спускала Миттяна с рук, удивляясь:       — Да он вылитый твой русский!       — Ну, не совсем, — возразил я, — когда откроет глаза, увидишь, что и от меня кое-что перепало.       Краем глаза я следил за Сумире. Я думал, что он рассердится тому, что внимание бабули переключилось на Миттяна, но Сумире воспользовался этим, чтобы залезть ко мне на колени, и вид у него был как у Колумба, когда тот открыл Америку, — торжествующий. Он вцепился в меня, как коала, и категорически отказался слезать.       — Даже чтобы посмотреть на игрушки, которые я тебе привезла? — уточнила мама.       Сумире засомневался.       — Мам, а как же онсен? — спросил я между тем. — На сколько ты приехала?       — На сколько надо, — отрезала она. — Отец и сестра справятся и без меня. Сейчас всё равно межсезонье, постояльцев можно по пальцам пересчитать… Как назвали-то?       — Ду-ми-ту-ри… й, — с гордостью сказал я.       Мама одарила меня нелестным взглядом и сказала почти то же самое, что говорил мне Виктор:       — Надо было выбрать такое, чтобы ты мог его не по слогам произносить.       — Вообще-то, — недовольно отозвался я, — мы зовём его Миттяном. Это уменьшительная форма. Очень даже по-японски звучит, правда?       Мама покачала головой, я вспыхнул. Сумире наконец соизволил слезть с моих коленей. Мама отдала Миттяна мне, а сама стала расстёгивать одну из сумок, которая была битком набита чем-то, вероятно — игрушками. Внутри оказалось два больших пакета, один мама вытащила и вручила Сумире:       — Это твои.       Сумире тут же высыпал всё прямо на пол и плюхнулся посреди нежданно свалившегося на голову богатства.       — А это для малыша, — сказала мама и положила второй пакет на кровать. Там были и игрушки, и одежда, — куча всего для младенца!       — О! — издал глубокомысленно Сумире, вертя в руках бильбоке. — Это сё?       — Мам, а это не мои, случаем? — догадался я, потому что кое-что из рассыпанных по полу игрушек казалось бесконечно знакомым.       — Отыскалось в кладовке, — сказала мама. — Подумала, что Сумире понравится.       Мои заинтересовали Сумире больше, чем новенькие в коробках. Среди купленных было несколько машинок, плюшевые зверушки и книжки-раскладушки.       Бильбоке Сумире вертел так и сяк, подёргал за верёвочку, попробовал пальцем заострённый конус и протянул мне:       — Покази!       Кажется, он догадался, что игрушка не так проста, как кажется. Бильбоке было для детей постарше, я помнил, что учился в неё играть в детском саду: она развивала моторику рук. Вряд ли Сумире справится. Но тем не менее я подкинул шарик и поймал его на конус. С третьей попытки.       — О, — опять протянул Сумире ещё глубокомысленнее и тут же отобрал у меня игрушку и попытался повторить.       Я с интересом наблюдал за ним. Обычно, если у Сумире что-то не получалось, то он или упрямился, как баранчик, и повторял, пока не получится, или пытался сжульничать. Бильбоке ему очень понравилось, но он всё время косил взглядом на другие игрушки: они его отвлекали. Бровки Сумире сложились домиком, я затаил дыхание: что-то сейчас будет! Он просто взял и надел шарик на конус, сопровождая это сосредоточенным сопением. Сжульничал!       Мне сразу же вспомнился случай с коробкой для кубиков.       Среди игрушек, которыми играл Сумире, было много так называемых «развивающих»: те же пирамидки, кубики-паззлы. Была ещё коробка для кубиков, в крышке которой были прорези разной формы: квадратные, круглые, треугольные. Чтобы сложить в неё кубики, нужно было просунуть кубик нужной формы в подходящее для этого отверстие. Сумире её освоил быстро, но однажды его, что называется, «переклинило».       Сумире сложил все кубики, кроме последнего — пирамидки. Форма у неё была коварная: снизу широкая, вершина — узкая, — и он никак не мог просунуть её, потому что держал боком, а запихивать нужно было, начиная с нижнего края. Он пробовал, пробовал, явно рассердился и начал тыкать пирамидкой во все отверстия, которые, разумеется, не подходили: в круглом — застряла, в квадратное — не полезла. Минут пять Сумире грохотал пирамидкой по коробке, всё больше раздражаясь. Я уже собирался прийти ему на помощь, но он вдруг остановился, пристально поглядел на пирамидку, потом на коробку. Я затаил дыхание: понял, что нужно перевернуть!       Но Сумире поступил гораздо проще: он приподнял крышку и пихнул пирамидку к другим кубикам. Вид у него был бесконечно довольный.       Сумире ещё с минуту полюбовался бильбоке и утащил в свою комнату. Вернулся он уже без игрушки и принялся инспектировать подарки дальше, но результат был точно такой же: рассмотрев, он утаскивал игрушки одну за другой в детскую, как суетливый мышонок, который таскает рисовые зёрнышки в норку.       — Что это он делает? — удивилась мама.       — Думаю, прячет игрушки под кровать, — улыбнулся я.       — У него что, нет корзины для игрушек? — поразилась мама.       — Да почему, есть. Даже две: в одну не поместятся. Тут другое. Это операция по спасению игрушек от непрошенного захватчика, — объяснил я, кивнув на Миттяна. — По глупости заикнулись, что Сумире должен делиться с братиком, вот и результат.       — Вообще-то не должен, — категорично возразила мама. — Может, но никак не должен. У каждого должно быть вдоволь своих игрушек. На какие деньги вы будете их покупать — это уже другой вопрос, но если уж пустили ребёнка на свет, то обязаны обеспечивать. Почему это Сумире должен чувствовать себя обделённым?       Выговор был, конечно, незаслуженный. Сумире ни в чём недостатка не испытывал, да и Миттяну мы тоже припасли кучу всего.       Мама между тем насела на меня, расспрашивая, как прошли вторые роды. Я смутился и ответил только:       — Быстро.       Если бы я рассказал ей, что родил прямо в кабинете врача, что бы она сказала?       Виктор между тем лёг в больницу, вернее, я его заставил: нудел у него под ухом всю неделю и вынудил согласиться.       Для начала ему сделали несколько панорамных снимков сросшегося перелома. Доктору Хазаме предстояло изучить их, чтобы спланировать операцию и спрогнозировать выходной результат, возможные осложнения и побочные эффекты и прочее.       Прооперировали Виктора на другой день: под наркозом вскрыли голень, сломали кость и сложили обломки в правильном порядке, скрепив скобами.       К Виктору меня пустили только через сутки.       Он лежал на койке, бледный, как смерть, с закрытыми глазами, лоб был покрыт испариной. Загипсованная нога была подвешена на карнизах.       — Виктор? — осторожно позвал, проверяя, дремлет он или бодрствует.       Виктор тотчас же открыл глаза.       — Зачем пришёл? — отрывисто сказал он. — Тебе восстанавливаться надо, в постели лежать, а не разгуливать по больницам!       — Кто бы говорил! — проворчал я, садясь возле него.       Конечно, пока я добрёл до больницы, я страшно устал, но я ведь и не сразу зашёл к Виктору в палату, а отсиделся внизу, у приёмного покоя, восстанавливая дыхание и силы, чтобы он не заметил ни моей одышки, ни слабости. Живот тоже побаливал. Если говорить о предпочтениях, то я бы лучше полежал часок-другой. Но разве я оставил бы Виктора одного?       — Больно? — спросил я, одним пальцем потрогав гипс.       — Так… — уклончиво ответил Виктор, но я знал, что ему больно. Он дышал медленно, стараясь, чтобы даже отголоски движения мышц грудной клетки не достигли сломанной ноги.       Я знал (на собственном опыте), что когда дышишь часто или глубоко, то непременно отдаётся в раненом месте. Я и сейчас дышал так же, неглубоко, чтобы не причинять лишнего беспокойства промежности, мышцы которой так и норовили скрючиться. Да, лучше бы мне лежать дома на кровати и не шевелиться…       Я сделал вид, что не замечаю, как Виктор пытается скрыть боль, и начал рассказывать, что произошло дома за эти два дня. Мама не спускала Миттяна с рук, навёрстывая упущенное с первым внуком. Сумире нисколько не возражал, потому что тогда я был всецело и полностью в его распоряжении.       — О мне-то хоть спрашивал? — попытался улыбнуться Никифоров.       Я сделал неопределённый жест. Сумире был так захвачен моим возвращением, что, казалось, отсутствия Виктора и не заметил.       Спохватился он через несколько дней.       — А Па где? — поразился он, озираясь.       Я объяснил ему, что Виктор какое-то время пробудет в больнице. В подробности я вдаваться не стал: Сумире ещё не понимал, что такое перелом или серьёзная травма, — сказал только, что Па будут лечить ножку, чтобы не болела.       — Ба-аит? — широко раскрыл глаза Сумире.       — Болит, — кивнул я.       — Пасему?       — Па ударился сильно-сильно, — придумал я.       — Плёхо, осень плёхо, — возмутился Сумире. — Бо-бо плёхо!       — Ещё бы не плохо, — подтвердил я. — Но доктор Хазама его быстренько вылечит.       Сумире кивнул, но остаток дня пребывал в мрачноватом настроении и в раздумьях. Знать бы ещё, о чём он размышлял! Бровки у него, во всяком случае, шевелились как оголтелые!       Отвлекло его купание Миттяна: он захотел посмотреть и намертво влепился в косяк ванной, увести его не удалось. «Ладно, пусть смотрит», — решили мы с мамой. Миттян во время купания расплакался.       — И сё он сумит? — недовольно спросил Сумире.       — Когда ты был маленьким, как Миттян, ты тоже постоянно плакал, — сказал я.       — Нет, — категорично сказал Сумире.       — Ты просто не помнишь. Купаться тебе тоже не очень-то нравилось.       — Нет, — ещё категоричнее отозвался Сумире.       — Не переспоришь, — сказала мама, — нечего и пытаться.       Совместными усилиями мы выкупали Миттяна. После я прилёг отдохнуть, а отключился на несколько часов. Проснувшись, я услышал, что Миттян плачет, а мама его убаюкивает. Сумире слышно не было. «Это-то и подозрительно!» — сказал я сам себе. В это время он уже должен был проснуться после обеденного сна и бибикать машинками в детской или донимать меня, чтобы я поскорее проснулся и поиграл с ним. Я проверил детскую — никого.       — Мам, а Сумире где? — спросил я, заглянув в комнату Миттяна.       — Был у себя, — озадаченно отозвалась мама, слишком занятая плачущим малышом. — Я думала, ты с ним играешь?       Мне припомнились шевелящиеся бровки Сумире. А уж не ушёл ли он в самоволку, то есть в больницу к Виктору? Я встревожился, ринулся из дома, но в коридоре остановился и широко раскрыл глаза, не сразу поняв, почему Сумире спит прямо на полу, уткнувшись носом в тапочки. Я сначала решил, что он заснул, не добравшись до двери: сон сморить его мог в самых неожиданных местах! Дверь была заперта, разумеется, так что из дома он бы при полном желании выбраться не смог, сколько бровками не шевели. Но потом я бросил взгляд на стены и увидел, что… они все сплошь разрисованы, куда Сумире смог дотянуться, разными закаляками, в которых смутно угадывались медведи, машинки и человечки (вероятно, в том числе и мы с Виктором). Для граффити Сумире выбрал фломастеры. Я накрыл лицо ладонью, представив, сколько времени придётся потратить, чтобы всё оттереть. Фломастеры были новенькие, яркие, вероятно — несмывающиеся.       — Сумире, — позвал я, поднимая малыша с пола, — ну что ты натворил!       Сумире открыл глаза, потянул челюсть вниз, зевая, и уставился на меня двумя фиалковыми лепестками.       — Къясиво? — осведомился он с самым серьёзным видом.       — Сумире, нельзя рисовать на стенах, — строго сказал я.       — Ты сё, не понимаись? — поразился Сумире и хорошенько припечатал мне в лицо ладошкой. — Это зе для Па. Пъидёт и как в-ва!       Под этим «в-ва» он совершенно точно подразумевал «обрадуется», а я понял, что художества придётся оставить, по крайней мере, до выписки Виктора. Сотри я их — он разрисует весь дом, так серьёзно он был настроен!       — Ладно, ладно, — уступил я, — но больше так не делай. Или хотя бы рисуй мелками.       Сумире издал что-то похожее на «фырк» и снисходительно объяснил:       — Не лисует зе на стене мелок. Не полусяется. И каландас тозе.       И я сделал вывод, что Сумире сначала попробовал мелки, потом карандаши, но остановился на фломастерах. Уж они-то на стенах рисовали отлично!