Две полоски

      — Дождёшься, что тоже в больницу загремишь с какими-нибудь осложнениями, — заворчала на меня мама, когда я стал собираться в больницу. — Эти каждодневные прогулки тебе на пользу не пойдут, а твой русский прекрасно может без тебя обойтись.       — Ему там плохо одному, — возразил я. — А я в порядке. Я же потихоньку, без спешки.       Мама, разумеется, была права. Я пил витамины и делал упражнения, как и в прошлый послеродовой период, но по ощущениям в этот раз «отходил» я медленнее, даже несмотря на то, что роды были сверхбыстрые, а может, именно поэтому. Меня всё тянуло полежать, поспать, но я силой заставлял себя вставать с кровати и делать вид, что неприятное нытьё в промежности меня ничуть не беспокоит.       Нет, Виктора там, в больнице, я бы ни за что одного не оставил. Он, конечно, тоже говорил мне, чтобы я не загонял себя. Мол, перелом и гипс — это лежи и ничего не делай, знай себе книжки читай. Но я-то прекрасно знал, что такое переломы, особенно серьёзные, а операция на голени, которую сделали Виктору, пустяковой не была, да к тому же ему распластали ногу, чтобы добраться до кости, так что заживать всё это должно было долго и больно.       Никифоров ничем не выдавал, насколько сильную боль он испытывает, но я мог судить об этом по колоссальному количеству таблеток, которыми его пичкали в больнице. Пластиковый стаканчик с ассорти из таблеток появлялся на прикроватном столике трижды в день. Иногда ему вводили что-то через вену, но редко.       В этот раз Сумире упросил меня взять его к Па. У Виктора в больнице он ещё ни разу не был, но я приносил ему заснятые на телефон ролики, чтобы он не чувствовал себя обделённым. В основном я снимал Миттяна: как он спит, как сосёт соску, как мы его купали-пеленали… Сумире тоже пару раз влез в кадр, но скорее чтобы выяснить, что за штука эта камера в телефоне. Его в последнее время прямо-таки снедало любопытство, он хотел узнать тысячу вещей одновременно. Непросто было ответить на все вопросы, приходилось даже шарить по книжкам и справочникам.       Я взял с собой летнюю коляску. Сумире посмотрел на неё с отвращением. В коляске он ехать не хотел. Я объяснил, что это на всякий пожарный, если он устанет идти. Нести Сумире на руках я не мог по понятным причинам. Хотя, пожалуй, коляску я взял скорее для самого себя: на неё можно было опираться, катя её впереди себя. Этакий режим энергосбережения устройства Кацуки.       — Песком пойду, — однозначно сказал Сумире, нахмурившись.       — Хорошо, хорошо, — отозвался я, беря его за руку. — Ножками пойдёшь. Топ-топ. Как ёжик.       К больнице мы шли долго. Даже устав, Сумире в коляску садиться отказался наотрез. Он сел прямо на асфальт, вытянув ноги, и так сидел несколько минут, отдыхая и заодно шугая травинкой пробегавших мимо муравьёв. Я надел ему на голову кепку, чтобы голову не напекло, спросил, не хочет ли он пить. Сумире не хотел, но счёл нужным напоить муравьёв. Пришлось отвинтить бутылку и капнуть на асфальт. Не знаю, пришли муравьи к водопою или нет, дожидаться Сумире не стал. Он уже отдохнул и рвался в бой, то бишь в путь.       — По лестнице пойдём или на лифте? — спросил я, когда мы вошли в больницу, «припарковав» коляску по всем правилам у крыльца.       Сумире нравилось кататься на лифтах. Его занимали мигающие лампочки и гул, стоявший в кабине лифта. Кажется, малыш представлял себе, что это самолёт и бормотал себе под нос: «Ту-ту!» Он уже имел представление о том, что такое самолёты. К тому же лифт был с голосовым помощником и отсчитывал этажи. Сумире поначалу всё старался отыскать дядю, который так хорошо спрятался, что и не увидеть, и называет циферки. В общем, в лифте было чем заняться, и неудивительно, что Сумире тут же показал пальчиком на лифт.       Правда, в этот раз Сумире был настолько занят собственными мыслями, что даже не стал искать спрятанного дядю-счетовода. Он был обеспокоен тем, что может проболтаться Виктору о фломастерном «сюрпризе», а ещё больше тем, что могу проболтаться я. Ведь если Па узнает раньше, чем увидит, то какой же это сюрприз? Все старания Сумире насмарку! Ожесточённо двигающиеся бровки подразумевали именно это.       — Не волнуйся, — пообещал я. — Такой «сюрприз» непременно самому нужно увидеть, так что не расскажу Па.       Сумире успокоился и, прилипнув носом к зеркальной панели, стал строить себе рожицы. Продлилось это недолго. Он вдруг взъерошился, приоткрыл рот, кривя его в сторону, бровки опять сосредоточенно зашевелились. На какой-то момент мне даже показалось, что он расплачется.       — Что такое, Сумире? — встревожился я.       Сумире не собирался плакать. Он спросил, кого больше любит Па: его или Миттяна. И желательно было бы услышать также, кого больше любит Ма. Обычно у детей спрашивают, кого те любят больше: маму или папу, — но Сумире до этого додумался раньше.       — Канесно меня, — сказал Сумире, не дожидаясь, пока я что-нибудь придумаю в ответ. — Меня-то он знает дольссе!       Безупречная логика! Представляю, как развеселится Виктор, когда это услышит!       По счастью, Сумире отвлёкся на раскрывшуюся дверь, и мне не пришлось отвечать. Думаю, когда родители отвечают, что любят детей одинаково, они лукавят. Невозможно любить одинаково. Вопрос не в том, больше или меньше, просто — по-другому.       — А вот и мы пришли, — сказал я, открывая дверь в палату Виктора, и сразу же заметил, что выглядит Никифоров неважно. — Не спал?       Виктор чуть улыбнулся, вернее, растянул губы в улыбку, и я понял, что у него выдалась тяжёлая ночь. В пластиковом стаканчике таблеток было больше, чем обычно, а на локте красовался новый пластырь.       Сумире пролез между мной и дверью в палату — просочился буквально — и сразу остановился, озадаченно глядя на конструкцию, которая держала ногу Виктора в подвешенном состоянии.       — Это сё? — прошептал он, ухватив меня за штанину.       Пока я объяснял, что такое гипс и для чего эти карнизы, малыш широко раскрытыми глазами смотрел на Виктора. «Дожил, — сказал Никифоров саркастически, — собственный сын не узнаёт! А я ведь только неделю дома не был!»       — Да ты преувеличиваешь, — возразил я, подводя Сумире к койке. — Он просто никогда такую конструкцию не видел…       — Сё, Па тей вопат?! — поражённо спросил Сумире и от волнения начал говорить совсем нечётко, настолько его потрясла пришедшая в голову мысль и вообще представшая перед его глазами картина.       «Что, Па теперь робот?» — вот что он спросил! И кажется, это его нисколько не обрадовало: нижняя губа у него опять начала кривиться.       — Нет, — поспешил сказать я, — не робот. Железяки снимут, когда Па поправится. Правда-правда.       Сумире недоверчиво посмотрел на Виктора, тот тоже кивнул и подтвердил, что роботом его делать никто не собирается, что когда нога перестанет бо-бо, то доктор снимает с него все эти штуки. Сумире засопел, протянул руку и опасливо потрогал гипс пальцем — самым кончиком, буквально ноготком, — в любой момент готовый отдёрнуть руку. Гипс его, разумеется, не укусил, хотя Сумире явно ожидал какого-то подвоха. Малыш вздохнул и, успокоившись, протопал к столу, где красовались фрукты, долго стоял, разглядывая тарелку и едва ли не облизываясь.       — Дай ему что-нибудь, — сказал Виктор, — я сам не дотянусь.       — Фрукты для тебя, — возразил я. — Сумире получит, когда домой вернётся.       — Да ладно тебе. Я столько всё равно не съем. Сумире, что ты хочешь?       — Апессин, — тут же ответил Сумире.       Я сдался, вручил малышу апельсин и посадил его на стул, предусмотрительно расстелив ему на коленях салфетку. Сумире, болтая ногами, стал его чистить. От помощи он отказался, так что мы предоставили ему самому колупать и скусывать кожуру. Наверное, апельсины гораздо вкуснее, когда их чистишь сам. Пока Сумире возился с апельсином, я подвинул второй стул и сел возле Виктора. И мы оба попытались вытянуть друг из друга, как наше самочувствие. Вероятно, оба напропалую врали.       — Если нормально, почему тогда дозу увеличили? — спросил я, кивнув на стаканчик с таблетками.       — Просто был плохой день, — уклончиво сказал Никифоров. — Доктор сказал, что сменит лекарства.       — Привыкание?       — Типа того. Ну, сам знаешь, как это бывает.       Я знал.       Сумире между тем почистил апельсин и теперь пытался разделить его на дольки, то и дело облизывая пальцы, по которым тёк сладкий сок. Мама бы в ужас пришла, если бы это увидела! Я замечание делать не стал: пусть возится в своё удовольствие. Только и достанется, пока маленький.       — А Миттян?       Я вручил Виктору телефон с новыми роликами. На этот раз ничего особенного: заснял, как Миттян спит.       — А-а, поскорее бы домой вернуться, — простонал Никифоров. — Не терпится его на руки взять…       — Потерпи немного. Нет, отдохни немного, — с улыбкой исправился я. — В больнице тихо, можно отлично выспаться…       — Уж лучше бы я засыпал под концерт Миттяна, — возразил Виктор.       — Вряд ли заснул бы. Он голосит даже громче Сумире, честное слово.       — Будущий оперный певец? — предположил мужчина.       Сумире уже расправился с большей частью апельсина, слез со стула и притрусил к койке Виктора, сжимая в ладошке конкретно измочаленную дольку — так старался отделить её от остальных!       — Это мне? — растрогался Виктор.       — А может, мне? — подколол я его.       Сумире засопел, поглядел на него, на меня, на апельсиновую дольку и… сунул её себе в рот. Думаю, он так и не смог решить, кому её отдать, мне или Виктору, и поступил проще: съел сам, чтобы никому обидно не было.