Две полоски

      Доктор Хазама продержал Виктора в больнице несколько дольше, чем планировалось: почти три недели. Сделал он это, разумеется, не с кондачка, а по результатам обследования и рентгенограммы. Все эти три недели Виктор лежал на койке с подвешенной ногой и страшно сердился, что ему не разрешают вставать, а утку прямо-таки возненавидел! «Унижение мужского достоинства» — вот как он её называл.       Но кроме запрета на вертикальное положение Никифорова больше ни в чём не ограничивали, и я таскал ему буквально вёдрами купленные на рынке фрукты и мамины котлеты, которые она стряпала едва ли не через день. С мамой мы были солидарны: больничная еда, пусть даже в таком замечательном медицинском центре, как Курой, с домашней ни в какое сравнение не идёт! «Отощает иначе», — сварливо добавляла мама и запихивала, пока я отворачивался и, как она думала, не видел, на несколько котлет больше, чем планировалось, в коробку для обедов. Такую пропасть котлет Виктор, конечно, не мог съесть за раз, так что половина доставалась мне и Сумире, если я приводил его с собой.       Сумире скоро сделал определённые выводы: визит к Па в больницу = котлетка, или яблоко, или апельсин, но всё чаще котлетка. А бабушкины котлеты ему нравились. Дома он получал всего одну, максимум — полторы котлетки, потому что мама считала, что мы с Виктором ребёнка «закармливаем» (есть такой грешок за душой!), и строго следила, чтобы Сумире не объедался. Перспектива получать дополнительную котлетку просто за то, что он увязывается за мной в больницу, его воодушевила настолько, что он был даже согласен часть пути проделывать в ненавистной коляске.       Правда, котлеты были не всегда, и Сумире, несколько раз «промахнувшийся» и получивший всего лишь яблоко вместо желанной вкуснятины, опять сделал определённые выводы. Теперь он сначала проверял кухню, сосредоточенно сопя носом, чтобы вынюхать ароматный котлетный дух, и только потом уже начинал (или не начинал) проситься к Па в больницу.       Когда доктор Хазама всё-таки решил выписать Виктора, тот понял, что его радость по этому поводу преждевременна. Во-первых, с гипсом расставаться ему только ещё через тринадцать недель, значительно дольше, чем предполагал бы обычный перелом. Во-вторых, раз в неделю нужно будет появляться в больнице, чтобы обследоваться: даже малейшие осложнения должны быть отслежены и пресечены в корне, — а это означало поездку до Куроя в инвалидном кресле. В-третьих и, пожалуй, самое главное, он менял больничную койку всего лишь на кровать в спальне, потому что режим лежания и ничегонеделания нужно было продолжать соблюдать как минимум ещё три-четыре недели. Доктор был категоричен. Никифоров спорить не стал, но я заметил, как дёрнулась его бровь, и понял, что у Виктора есть своё мнение и планы на этот счёт. Я вздохнул: что ж, значит, придётся самому за всем следить. Три ребёнка на моей шее — как и было сказано!       Костыли Виктору всё-таки вручили — на будущее, — и я подумал, что это настоящий троянский конь для нашего дома. Зная характер Никифорова, он будет скакать на них по всему дому, несмотря на предписания! Но не прятать же их? Над этим ещё стоило подумать, но я решил, что буду решать проблемы по мере их поступления, как всегда делал.       Сначала нужно было усадить Виктора в кресло-каталку, а вернее, пересадить его с больничной на нашу. Вообще-то раньше Виктору нравилось на ней кататься: он частенько играл с Сумире, нарезая на ней круги около дома, — но теперь, когда забава превратилась в неизбежность, он смотрел на кресло с отвращением и нисколько не горел желанием в него садиться.       — Хорошо, — сказал я, — могу понести тебя на закорках. Я могу, ты ведь знаешь. Если не согласишься на кресло-каталку.       — С твоей спиной? — проворчал Никифоров и, разумеется, пересел в инвалидное кресло.       Я выбрал правильную тактику: с этим он бы не поспорил, тем более зная, что я легко могу сделать какую-нибудь вопиющую глупость.       И я повёз Виктора домой.       — Дома тебя сюрприз ждёт, — сказал я, чтобы умаслить мужчину.       — Какой?       — Если расскажу, то какой же это будет сюрприз? — возразил я. — Намекну только, что его Сумире устроил.       — Ого, — приподнял брови Виктор, — это уже серьёзно, зная, как ответственно Сумире подходит ко всему, что делает.       — Ещё как ответственно, — подтвердил я со вздохом. — Сумире определённо ждёт от тебя «в-ва!».       — А этот сюрприз действительно «в-ва!»?       — Ещё какое, — совсем уже уныло подтвердил я.       — Ого, — глубокомысленно повторил Никифоров, — сгораю от нетерпения.       Возле дома мы немножко поспорили: Виктор непременно хотел зайти сам, на своих ногах, вернее, на ноге и костылях.       — Сразу же ляжешь, как зайдёшь, — поставил условие я, и поскольку костыли были у меня, то Никифорову пришлось согласиться: на одной ноге он бы далеко не упрыгал (тем более — через порог!).       Художества Сумире, как я и предполагал, произвели на Виктора большое впечатление. А Сумире страшно развеселился, услышав, как Па «в-ва»-кнул!       — А теперь пойду на Миттяна посмотрю, — сказал Виктор.       — А теперь ты пойдёшь и ляжешь, — строго напомнил я. — Миттяна я тебе принесу.       — Юр, я и так три недели с койки не вставал…       — И ещё три не встанешь, — категорично сказал я, подталкивая его в спину к спальне. — Я прекрасно знаю твоё наплевательское отношение к собственному здоровью, так что прослежу, чтобы ты не финтил.       — Кто бы говорил, — кажется, проворчал Никифоров.       Сумире, как хвостик, шёл следом. Его чрезвычайно заинтересовали «ходульки», то есть костыли. Зачем они нужны — он спрашивать не стал, вероятно, и так понял, глядя, как ковыляет к кровати Виктор, но глаза у него разгорелись. «Ходульки», — восторженным шёпотом повторил он.       Я забрал у Виктора костыли, поставил их в угол возле двери — от кровати далеко, специально, чтобы Виктор до них не смог дотянуться, — и помог ему забраться на кровать.       — Костыли ближе переставь, — сказал мужчина, но я сделал вид, что не расслышал.       — Сейчас принесу Миттяна, — пообещал я, выходя из спальни.       Малыш только что поел и теперь лежал и тренькал рукой по подвешенным над ним погремушкам, пытаясь их схватить. Он уже начал хватать всё, что ему предлагали, будь то палец или игрушка, но самостоятельно всё ещё промахивался. Зато погремушки трещали, и Миттяну этот звук, кажется, нравился.       Я вытащил ребёнка из кроватки и отнёс в спальню. Надо было видеть, какое у Виктора было лицо, когда он взял малыша на руки! Сумире, к слову, всё ещё сидел на полу и созерцал костыли с мечтательным видом.       — Ребёнку второй месяц уже, — проворчал Никифоров, — а я его в первый раз толком на руках держу!       — Не преувеличивай, — возразил я. — Ты его раз двадцать держал на руках, когда приходил ко мне в больницу.       — …       Виктор легонько покачал малыша, потрогал пальцем его пухлую щёчку, пальчики. Миттян тут же ухватил мужчину за палец и засопел.       — Удивительно, — негромко сказал Виктор, — это наш с тобой ребёнок. Наш второй ребёнок.       — Перцу он нам ещё задаст, если характером будет как Сумире, — заметил я глубокомысленно.       Пока об этом говорить было ещё рано: Миттян слишком маленький, чтобы проявлять характер, — но я всё-таки сравнивал его с Сумире в том же возрасте. Миттян был плаксивее, но успокаивался быстрее, чем Сумире в той же ситуации. Насколько я мог судить, он ещё ни разу не сердился: соску он сосал спокойно, не издавая при этом устрашающих звуков, как было в случае с Сумире. Если ему что-то не нравилось, он выказывал недовольство однозначно — рёвом. И бровками шевелил иначе, без задней мысли. А самое главное, улыбался! Вспомнить, каким «самураем» был в том же возрасте Сумире… Наверное, характером Миттян всё-таки пойдёт в Виктора.       — Возьми, — сказал Никифоров, передавая мне малыша.       — Хочешь отдохнуть?       — И костыли подай: мне нужно в уборную, — добавил Виктор.       Я мысленно вздохнул, унёс Миттяна в детскую и подал мужчине утку.       — Да ты шутишь! — поразился он.       — Нисколько.       — До уборной два шага, и я…       — Нет, Виктор.       — Дай мне костыли, Кацуки Юри, — потребовал Виктор официальным тоном.       — Нет. Споткнёшься, или упадёшь, или ударишься, или кости сместятся… Раз доктор сказал три недели не вставать, три недели и не будешь вставать. И нечего на меня сверкать глазами, — добавил я. — У меня иммунитет к твоим «суровым взглядам». А чтобы ты не делал глупостей… Сумире, — позвал я, — хочешь поиграть с ходульками?       — Да-а, — восторженно откликнулся малыш.       Я сгрёб костыли, и мы с Сумире потащили их к нему в комнату. Сумире прицепился за нижний край, помогая и не переставая восторженно пыхтеть. Я положил костыли на пол — если бы приставил к стене, они могли бы упасть и ушибить ребёнка.       — Когда Па они понадобятся, я их у тебя заберу, — предупредил я.       Сумире кивнул, не отрывая восхищённого взгляда от нового сокровища. Не знаю, чем они его так заворожили. Играть он с ними толком не играл, да и как играть с костылями? Для него они были тяжеловаты, поднять он их не мог, только двигал по полу, как обычно двигал грузовички и другие машинки. Интересно, что он себе представлял? Выяснять было некогда: пора было вернуться к Виктору.       — Это настоящее свинство с твоей стороны, — объявил Никифоров, когда я вернулся в спальню. Утка лежала на кровати. Пустая.       — Да, да, можешь сколько угодно меня упрекать, — спокойно ответил я.       — Я, по-твоему, три недели должен сиднем просидеть на кровати?       — Нет, конечно, ты можешь ещё и лежать, — возразил я.       Виктор поджал губы и одарил меня прежним нелестным взглядом. Я выдержал его спокойно, придвинул ему утку.       — А если будешь упрямиться или начнёшь делать глупости — к примеру, попытаешься допрыгать до ванной, — то я запру дверь на замок.       — В ванной нет замка на двери, — возразил Виктор.       — Врежу. Или досками забью.       — Да это прямо драконовские меры! — возмутился он. — Прикажешь мне грязным сидеть, с нечищеными зубами…       — Виктор, не делай из мухи слона. В ванную ты всё равно залезть не сможешь, а под душ тебе нельзя: гипс. Вымыть тебе голову или побрить лицо прекрасно могу и я, и для этого даже не нужно тащить тебя в ванную: достаточно просто пересадить тебя с кровати на стул.       — У тебя на всё ответ найдётся? — проворчал Никифоров. — Выйди.       — Ладно, ладно, — поднял я и вышел, притворив за собой дверь.       — Не переусердствуй, — сказала мама, которая частично слышала наши препирательства.       — Это для его же пользы, — возразил я. — Виктор часто впадает в крайности.       — Нахрапом не всегда возьмёшь, лавируй, — посоветовала мама.       Я знал, чем подмаслить Виктора: когда пришло время кормить Миттяна, принёс малыша в спальню и вручил мужчине вместе с бутылочкой.       — Корми, — сказал я. — Если хочешь, вообще исключительно ты будешь его кормить.       — Хочу, — сказал Виктор, но уже на другой день попытался подкупить Сумире, чтобы тот притащил ему костыли.       Сумире на прельщение не поддался. Не сработала даже бабушкина котлета, которую Виктор припрятал после завтрака.       — Смирись, — сказал я, едва сдерживая смех, пока Виктор мрачно грыз остывшую котлету. — Виктор, всего три недели. Обещаю, потом получишь костыли обратно и будешь рассекать по дому сколько угодно.       — Переел котлет? — задумчиво поинтересовался Никифоров, подразумевая равнодушие Сумире к подачке.       — Да нет же, всё дело в костылях. Он с ними наиграться не может, — объяснил я.       Виктор вытаращил на меня глаза:       — С костылями?       — Точно сказать не могу, чем он их представляет, но, полагаю, это какой-то транспорт. Может быть, поезд или самолёт.       — У него же и то и другое есть в игрушках?       — Виктор, ты разве никогда не устраивал гоночную машину из коробок или космический корабль из одеял и подушек? — поинтересовался я.       Никифоров задумался:       — Не припомню. У меня и игрушек-то… — Он осёкся, помотал головой и докончил: — Сколько я себя помню, я был на катке.       — Я тоже, — кивнул я, — но мама рассказывала, что я частенько строил поезда из стульев. Может, и Сумире вообразил что-то такое.       — Ты спрашивал?       — Сопит и ничего не говорит.       Виктор засмеялся. Настроение у него, кажется, улучшилось за разговором, чему я несказанно порадовался. Конечно, впереди ещё было порядочно споров и даже ссор, костыли стали настоящим камнем преткновения. Но Сумире бы их всё равно не отдал, так что Виктору волей-неволей пришлось смириться и довольствоваться утешением в виде Миттяна, которого я надолго приносил к Виктору в спальню, или моим обществом. Ну и, разумеется, проделками Сумире.       — Что ты делаешь? — спросил Никифоров, щурясь, когда я щёлкнул фотоаппаратом.       — Запечатлеваю тебя для истории, а то твоих снимков в альбоме раз, два и обчёлся. Несправедливо фоткать только меня, — объяснил я и ещё раз щёлкнул фотоаппаратом.       — Ногу мою костяную тоже сфоткай, — потребовал Виктор. — Ты ведь ещё не видел, что Сумире с ней учинил?       — Сумире? — удивился я и широко раскрыл глаза, когда заметил, что гипс был испещрён следами краски, вернее, отпечатками маленьких ладошек. — Когда он успел только?!       — Думаю, утром, когда мы ещё спали, — предположил Никифоров. — Разноцветные. Думаю, если ты проверишь его комнату, то его художества обнаружатся на стенах, или на полу, или на мебели.       Я отложил фотоаппарат и помчался в комнату Сумире. Тот с видом настоящего ангелочка ляпал ладошками по альбомному листу. Личико у него было перепачкано краской, про одежду вообще молчу: вероятно, он вытер об себя руки. По счастью, акварель легко отстирывалась и отмывалась.       — Сумире, — позвал я, — идём умываться.       — Ссяс, — отозвался он и подбежал ко мне. Подозрительно: чтобы так сразу согласился? Обычно он упрямился.       Я окинул взглядом детскую. Ничего. Пара отпечатком ладошек была на полу, но поскольку они были смазаны, то я сделал вывод, что Сумире испачкал пол не специально, а всего лишь упираясь ладошкой, чтобы встать. Но вид у Сумире был такой шкодливый, что я нисколько не сомневался: он что-то натворил. Ещё бы знать, что и где!       — Сумире, — с восходящей интонацией сказал я.       — Сьто? — спросил он, задирая голову и глядя на меня двумя лепестками фиалок.       — Идём умываться, — повторил я, беря его за руку.       — И зубы систить? — уточнил Сумире.       — Зубы? — переспросил я. Ещё подозрительнее! Обычно Сумире об этом не напоминал: вкус зубной пасты ему не нравился.       — А разве ты уже не чистил зубы сегодня утром? — удивлённо спросил я.       Вместо ответа Сумире показал мне язык. Он у него был как британский флаг — разноцветный!       — Ты что, наелся краски? — воскликнул я.       — Не вкусьно, — категорично ответил Сумире.       Я потащил Сумире в ванную, порядком встревоженный: конечно, это всего лишь акварель, но…       Оказалось, что это было ещё не всё. Умытый и переодетый Сумире поконопатил в спальню, чтобы узнать, что Па думает по поводу замечательного узора на гипсе, а я, выстирав его одёжку, пошёл в детскую, чтобы посмотреть, проснулся ли Миттян: пора было его кормить. Взглянув на кроватку, я хлопнул себя по лицу ладонями. Миттян походил на индейца: разноцветные узоры красовались на его личике, на распашонке и на ползунках. Ума не приложу, как Сумире сумел до него добраться!       — Сумире! — рявкнул я, быстро выходя из детской.       Сумире будто испарился.       — Что случилось? — позвал меня Виктор. — Разрисовал комнату? Да ладно, не сердись, Юри…       — Он разрисовал Миттяна, — сообщил я. — Где он?       «Под кроватью», — одними губами сказал Никифоров.       То ли плакать, то ли смеяться. Я вздохнул, схватился за лоб:       — Боже, я с ума с вами со всеми сойду!..       — Я сегодня хороший мальчик, — возразил Никифоров с преувеличенным возмущением. — Куда ты?       — Миттяна ждёт внеочередное купание, — сказал я. — А Сумире я отшлёпаю, как только он вылезет из-под кровати. Честное слово, отшлёпаю!       — Да ну, ты и пальцем его никогда не трогаешь, — усомнился Никифоров. — Я сам.       — Ты тоже.       — Кьясиво з высло, — подал голос Сумире из-под кровати, когда я уже был на пороге спальни. Кажется, вылезать оттуда в обозримом будущем он не собирался.