Две полоски

      — Виктор, на тебя глядя, точно поверишь, что ПМС и у мужчин бывает! — не сдержался я.       — Что-о? — поразился Виктор.       Сумире всхлипнул.       Никифоров совсем заскучал. Спорить со мной он больше не пытался, костыли не требовал назад, даже с уткой смирился. Но вид у него был кислый, он даже Миттяну радоваться перестал, когда я его приносил в спальню. Бездеятельность его убивала.       — Ещё недельку потерпи, — уговаривал я. — Всего-то семь дней.       Раздражался он по пустякам, вот и сегодня довольно резко сказал Сумире, чтобы тот не трогал гипс. Сумире такого тона не ожидал и тут же расплакался. Мне пришлось взять его на руки и утешать, а Виктор растерялся: видно, не думал, что всё так выйдет. Но я не преминул ему выговорить: я не меньше его был измотан, даже больше, чтобы ещё сносить и его выкрутасы.       — То, что у тебя настроение плохое, не повод срываться на детях, — не менее резко отозвался я, прижимая к себе Сумире.       — Я не хотел, — выдавил Никифоров. — Сумире… Сумире?       Но Сумире только крепче вжался личиком мне в плечо. Перемену в настроении он всегда очень тонко чувствовал, и, думаю, сейчас к Виктору ни за что не подошёл бы. Я отнёс ребёнка в детскую, вытер ему слёзы и попытался объяснить, почему Па так себя ведёт. Сумире не оценил и полез под кровать — дуться.       — Ладно, — сказал я, приподнимая свисшее с кровати одеяло, чтобы заглянуть на Сумире, — только не забудь, что на обед сегодня бабушкины пельмешки. Как только позовёт — сразу же на кухню.       К Виктору я возвращаться не торопился: во-первых, пусть остынет, а во-вторых, пусть усовестится — ему полезно.       Мама была занята готовкой обеда, ей мешать я не стал, пошёл к Миттяну. Он лежал, крепко сжимая в ручке погремушку, и делал странные движения языком в сторону, пытаясь, вероятно, таким образом достать вывалившуюся изо рта соску, которая зацепилась за его плечо. Я водворил соску на место, Миттян тут же её засосал и тренькнул погремушкой.       — А к Па мы тебя сегодня не понесём, — сказал я малышу, осторожно помяв его ступню.       Он тут же засучил ножками, погремушка опять тренькнула.       После я порылся в брошюрках, которые притащил из больницы, надеясь найти там что-нибудь о мужском ПМС, то есть о нервном раздражении восстанавливающихся после серьёзного перелома мужчин, конечно. Из неё я очень много почерпнул, правда совсем не то, что искал. Помимо всего прочего, говорилось, что у мужчин все нервозы на сексуальной почве: нехваток секса делает мужчин раздражительными. «Вообще-то симптомы похожи», — подумал я.       К Виктору я пошёл, только когда наступило время нести ему обед.       — Что там у вас произошло? — спросила мама, ставя тарелки на поднос.       — Да так, — уклончиво ответил я, — небольшая склока на ровном месте. Из-за гипса.       Забрав еду, я отнёс её Виктору. Он сидел как на иголках. «Пробрало», — подумал я, ставая поднос ему на кровать и веля:       — Ешь.       — Послушай, Юр… — начал он беспокойно.       — Ешь, — повторил я, садясь в кресло, что стояло невдалеке от кровати, — не то остынет.       Аппетита у Никифорова точно не было: жевал он через силу, часто запивая встававшие в горле куски.       — Невкусно? — спросил я.       — Вообще вкуса не чувствую… Юр, я не хотел, правда…       — Да знаю я. Доедай уже, голодовкой ничего не исправишь.       — Как считаешь, Сумире теперь думает, что я плохой? — со страхом спросил Виктор.       — Да брось ты! Подуется — перестанет, но ты всё-таки за языком следи, как и что говоришь. Он ведь ещё маленький, чтобы понимать, что Па ПМС скрутил, — фыркнул я.       — Я не… у меня не… — возмутился Никифоров и густо покраснел.       — Ну да, он немножко по-другому называется, — согласился я, — синдром недотраха.       — Юри!       — Правда-правда, так и написано, и девять симптомов из десяти — вылитый ты сейчас. Если доешь, останется всего восемь.       — Так вышло вовсе не из-за этого, — сердито сказал Никифоров, пытаясь доесть. — Из-за гипса этого, будь он неладен!       — Семь дней, — напомнил я, — всего семь дней и будешь ковылять по дому в своё удовольствие. Впрочем, если хочешь, хоть прямо сейчас, если на инвалидном кресле.       Виктор нахмурился. Я пожал плечами, забрал у него пустые тарелки и пошёл на кухню. Мама сосредоточенно инспектировала холодильник и что-то записывала на бумажке.       — Что ты делаешь, мам? — удивился я.       — Собираюсь за покупками на рынок.       — Я сейчас сам схожу, вот только посуду помою…       — Нет, на рынок мы и без тебя сходим, — возразила она.       — «Мы»? — удивился я и тут увидел, что возле порога скачет довольный Сумире, а в коляске для прогулок лежит Миттян. — Мам, детей брать с собой на рынок… Сумире устанет, а Миттян вообще маленький ещё…       — Глупости! — сказала мама, захлопывая дверцу холодильника. — Свежий воздух для детей полезен. Прогуляемся до берега заодно. Спать будут как убитые. А ты пока займись стиркой, — распорядилась она, видя, что я пытаюсь что-то возразить. — Я обе машины загрузила. Выстираешь — развесь на улице и загрузи оставшееся. Там, в корзине. И поесть не забудь, твоя порция — в кастрюльке на плите. И окна открой ещё везде, чтобы дом проветрить.       Засыпав меня инструкциями, мама взяла сумку, обоих детей и пошла за покупками. Я постоял у двери, посмотрел, как она неспешно катит коляску, приостанавливается, чтобы взять за руку Сумире, и подумал: «А ведь это значит, что весь дом на пару часов уж точно в нашем с Виктором полном распоряжении». Нужно ведь было что-то делать с его ПМС!       Первым делом я, конечно, запер дверь, включил стиральные машины и помыл грязную посуду.       — Юр? — позвал Никифоров из спальни.       — Сейчас приду, — отозвался я и ещё раз заглянул в брошюрку, откуда черпал полезную информацию.       — Сумире всё ещё дуется? — первым делом спросил он.       — Мама его взяла с собой, — сказал я, садясь к нему на кровать, — чтобы свежим воздухом подышал. И Миттяна тоже. Так что, — коварно добавил я, кладя руку Виктору на живот и сползая ладонью под резинку его трусов, — мы дома одни.       — Юр… не надо… Юр… — засмеялся Никифоров, пытаясь убрать мою руку.       — Почему не надо? — уточнил я, прихватывая его губы поцелуем и покусывая нижнюю.       — У меня встанет тогда…       — Ну и пусть встанет.       Я осторожно сел к нему на колени, запустил пальцы в его волосы, перебирая их.       — Предлагаешь пошалить, пока никого нет дома? — выдохнул он, одну за другой кладя ладони на мои ягодицы.       — Если как-нибудь приноровимся, чтобы не задеть твой гипс, то да, — подтвердил я, потёршись промежностью о живот мужчины и с удовольствием ощущая, что его пенис начинает наливаться и твердеть.       — А ты сам? Уверен, что тебе уже можно? Мы никогда не занимались сексом так скоро после родов, — тяжело дыша, уточнил Виктор. — Юр… Юри… ох, ты что, без трусов? — удивился он, просунув под меня ладонь.       Трусы я предусмотрительно снял, но Никифоров поначалу не заметил, потому что футболка была длинная. Его пальцы прокатились вдоль складки, погрузились внутрь едва ли не на две фаланги. Я почувствовал себя немножко неуютно — вероятно, Виктор был прав: следовало бы немного повременить с сексом, имплантат ещё был не в тонусе, так сказать. Но я, конечно же, не подал виду: анальным сексом заниматься сейчас нельзя, потому что загипсованную ногу Виктора лучше не беспокоить, а анальный секс требует усилий и подготовки, да и вообще займёт дольше времени, а нам нужно успеть уложиться до возвращения мамы и детей с прогулки. К тому же на пальцы Виктора я отреагировал.       Я пошарил в трусах Виктора, вытаскивая из них член и растирая его в ладони. Никифоров прикрыл глаза и тихо застонал. Я приподнялся, заставляя Виктора вытащить из меня пальцы, и ввёл пенис в себя. Было немножко больно, вернее, чувствовалось некоторое онемение внутри, потому что имплантат ещё не очень хорошо растягивался и сокращался, но не настолько, чтобы остановиться на полпути. Я закусил губу и добился, чтобы он вошёл полностью.       — Я мог бы кончить прямо сейчас, — пробормотал Никифоров, крепко сжимая мои бёдра пальцами.       — Это было бы эгоистично с твоей стороны, не находишь? — выдохнул я, кладя руки ему на плечи.       — Очень эгоистично, — согласился он. — Ты как, нормально? Не больно?       Я облизнул губы, чувствуя, что по позвоночнику крадётся дрожь. Пожалуй, это я мог бы кончить прямо сейчас. Пенис Виктора внутри пульсировал, это было очень… стимулирующее ощущение. Я сжал его плечи ещё крепче и ритмично задвигал ягодицами и вообще тазом, то и дело поглядывая назад, чтобы убедиться, что мои ноги не задевают гипс — для этого их пришлось хорошенько развести в стороны, этакий полушпагат на Викторе. Мышцы промежности заныли.       — Ты, главное, не дёргайся, я сам, — проговорил я, заметив, что колени Никифорова дрогнули. — Не помогай мне.       Виктору хватило пяти минут, чтобы кончить. Не уверен, что я тоже кончил: имплантат подёргивался, в животе ныло, но сокращения были слишком невнятны для оргазма. Скорее всего, обычная реакция на физическую стимуляцию — как бывало при медицинском осмотре. Я упёрся в плечи мужчины ладонями и слез с его члена, на живот Виктору закапало.       — Юр, надо было с презервативом, — спохватился Никифоров.       — А у тебя он есть? — осведомился я и успокоил его: — Я в брошюрке прочёл, что если сразу после секса сделать спринцевание, то не забеременеешь, так что не волнуйся.       — А это не вредно? — обеспокоенно спросил Никифоров.       — Если не слишком часто это делать, то нет. Я в ванную.       В ванной комнате я до буквы последовал инструкциям из брошюрки и впрыснул в себя раствор из спринцовки — вода с гигиеническим жидким мылом. Не слишком приятное ощущение, должен заметить, даже защипало, и я подумал, что это микротравмы после секса. Имплантат надулся, я с трудом удерживал раствор внутри в течение требуемого времени и с облегчением выдохнул, когда пришло время его выпустить. Прямо как воды отошли, честное слово! Процедуру нужно было три раза проделать.       — Ну как? — спросил у меня Виктор, когда я вернулся в спальню.       — Ну так, — отозвался я, делая неопределённый жест.       — Слушай, надо было всё-таки с презервативом…       — Виктор, что бы про нас подумали, если бы я пошёл брать презервативы в аптеку? — поморщился я. — Только-только родил и… В брошюрке же написано, что этот метод отлично работает. Давай я лучше тебя вытру, ты заляпался весь.       — Просто дай мне салфетку, я сам, — возразил Никифоров.       Я пока пошёл проверить бельё. Машины ещё работали, до конца стирки оставалось двадцать минут.       — Юр! — позвал из спальни Никифоров.       — Пить хочешь? — спросил я, заглядывая в комнату.       — Чашку с водой принеси — руки помыть, — сказал он, аккуратно сворачивая испачканные салфетки. — Что-то я весь перемазался!       — Ну как, — спросил я, принеся ему водички в тазике, — прошёл твой ПМС?       — Юри! — укоризненно сказал Виктор, краснея.       — Значит, правильно в брошюрке написано: от слишком долгого воздержания мужики дуреют, — подначил его я.       — Юр, а ты-то сам кто? — возмутился он.       -А я — Ма, — торжественно объявил я, — так что мой ПМС всегда со мной!       — Блин, Юри… — Виктор не сдержался и захохотал.       Стиральная машина запиликала, пора было вынимать бельё и загружать новое. Я всё это сделал, разумеется, предварительно надев штаны, прежде чем выходить на улицу. Ветерок был свежий, и я с тревогой подумал, как бы малыши не простудились.       — Ма! — раздался торжествующий, как клич индейца на тропе войны, вопль Сумире.       Я выглянул из-за закрывающего обзор покрывала и увидел, что мама с детьми возвращается. Она неспешно катила коляску, а Сумире мчался впереди, чем-то потрясая — так ему не терпелось это мне показать. Я был без очков, так что ничего не разглядел, пока ребёнок не подбежал ко мне.       — Не споткнись, — обеспокоенно сказал я, удерживая его. — Что это у тебя?       Сумире гордо продемонстрировал мне большую ракушку, которую отыскал на берегу. Размером раковина была с мужскую ладонь и поблескивала перламутром.       — А она знаешь сё? — возбуждённо затараторил Сумире. — Шуйшит!       Я сообразил, что мама научила его слушать ракушки, пока они были на берегу, отсюда и такой восторг. Сумире не успокоился, пока не заставил меня наклониться, чтобы и я послушал, и с нетерпением ждал моего вердикта.       — Шуршит, — подтвердил я. — Знаешь, кто это шуршит? Море.       — Шуйшит! — выпалил Сумире и опять стал слушать ракушку.       — А Па дашь послушать? — осторожно спросил я, чтобы выяснить, дуется ли он ещё на Виктора.       Но Сумире уже давно забыл об этом! Он кивнул и помчался в дом, чтобы показать эту замечательную шуршалку Никифорову.       Я заглянул в коляске. Миттян крепко спал.       — Не простудится? — беспокойно спросил я, потрогав малыша за щёчку. Кожа у него была прохладная.       — Глупости! — сказала мама, вручая мне две сумки с продуктами. — Оставшееся бельё загрузил? Тогда неси сумки на кухню.       И как ей удалось ещё и сумки с продуктами тащить? Да уж, есть чему у неё поучиться.       — А дом, конечно, не проветрил, — заметила мама.       — Прости, мам, забыл, — смутился я. — Я только-только бельё развешал. Собирался окна открыть…       Разложив продукты, я заглянул к Виктору. Он выглядел растроганным и послушно слушал ракушку, которую Сумире держал у него над ухом, показывая, как шуршит море.       — Вот видишь, какой Сумире хороший мальчик? — сказал я, входя и садясь на кровать. Сумире тут же полез ко мне на колени, исхитряясь по-прежнему удерживать ракушку возле уха Виктора.       — Юри, не напоминай, я со стыда сквозь землю провалиться готов, — сказал Виктор и закрыл глаза ладонью.       — Шуйшит, шуйшит, — повторил Сумире, подпрыгивая на моём колене.       — Шур-р-ршит, — сказал Виктор. — Ну-ка повтори: шур-р-ршит!       — Шуйшит, — недовольно повторил Сумире. — Я и сказал: шуй-шит!       «Р» он ещё не выговаривал, выходил звук, похожий на голубиное воркование. А вот «с» у него получалось вполне чётко. Сам я, насколько помню, шепелявил долго, коварная «с» мне не давалась до четырёх лет! Думаю, это русские гены так проявились: русские дети, Виктор рассказывал, как раз спотыкались именно на «р»! Имя своё, кстати, Сумире выговаривал как «Сумие».       — Р-р-р-р! — сказал Виктор. — Р-р-р-ракушка.       — Х-х-х-х-хы-ы! — ещё недовольнее повторил Сумире. — Сё ты не понимаешь, сё ли?       Я расхохотался.       — Мор-р-ре? — настаивал Виктор. — Скажи: мор-р-ре шур-р-ршит.       Сумире задвигал бровками. Я приготовился: ага, сейчас что-то будет! Сумире просветлел лицом через полминуты и очень чётко выговорил:       — Водиська шуми-ит!       — Ах ты, мухля! — воскликнул Виктор, притягивая Сумире за ручку к себе и целуя его. — Выкрутился всё-таки!       — Мухля? — повторил Сумире, широко раскрывая глаза. — Сё за мухля?       Виктор сходу придумал сказку про хитрого зайку Мухлю, которому удалось провести лису. Сумире выслушал очень внимательно и тут же отправился рисовать Мухлю. Никифоров выдохнул.       — Вздох облегчения? — поинтересовался я.       — Не сердится больше на меня, — шёпотом сказал Виктор.       — Слишком много впечатлений, — заметил я. — И прогулка к морю, и ракушка, и сказка твоя… В другой раз будешь осторожнее. Знаешь же, какой Сумире чувствительный к тональности… И про ракушку забыл, — улыбнулся я, поднимая с полу раковину, которую выронил Сумире, когда помчался рисовать.       Не забыл, как выяснилось. Сумире примчался обратно через полминуты, поискал глазами по комнате, выхватил раковину у меня из рук и умчался обратно в детскую.       — Главное, ни за что не учи его в неё дуть, — сказал Виктор. — Помнишь, как с барабаном было?       — Ох, и не вспоминай! — засмеялся я.       Барабанные палочки, которые мы сдуру купили Сумире на рынке, я припрятал так хорошо, что даже сам не нашёл бы!       Дело было так.       В детской книжке со стишками Сумире обнаружил картинку: заяц барабанит на барабане. «Тра-та-та, тра-та-та, зайка барабанит…» — было написано под картинкой. Читать Сумире, конечно, ещё не умел, Виктор читал ему вслух. Кроликов Сумире уже видел — и на других картинках, и в живом уголке, — а вот предмет, который нарисованный зайка держал в лапах, был ему незнаком. Я на свою голову объяснил, что это такое, и Сумире потребовал точно такой же барабан.       Виктор, конечно, на другой же день помчался на рынок. Барабана он так и не нашёл, но купил барабанные палочки, решив, что барабанить Сумире мог и по чему угодно.       Ещё как мог!       Поначалу Сумире надулся, что не получил барабана, но Никифоров выкрутился, объяснив, что зайки в лесу обычно барабанят по пенькам и вообще по земле, а барабаны берегут для особо торжественных случаев. К примеру, чтобы барабанить со страниц детских книжек.       Сумире тут же попробовал побарабанить по полу.       — И не та-та-та, — угрюмо объявил он после и отправился выискивать подходящее место в доме, где бы тра-та-такнуть.       За день — с перерывом на обед — он перестукал весь дом: и стены, и плинтусы, и стол, и стулья, и плиту, и стиральную машину, и кастрюлю, и раковину в ванной комнате, и каждую из игрушек, и даже себя по лбу. Тра-та-та выходило совсем не так, как хотелось Сумире. Он прямо-таки из кожи вон лез, чтобы тра-та-такнуть, как зайка на картинке! Мы с Виктором гадали: интересно, как он представляет себе этот звук, если ни одним из своих не доволен? А ещё больше, когда он устанет тра-та-такать: в голове у меня уже начало постукивать собственное тра-та-та. Но Сумире всё не унимался и даже спать лёг с барабанными палочками. Когда он заснул, я потихоньку разжал его пальчики и убрал палочки на стол, чтобы он ненароком не ткнул ими в глаз.       Мы с Виктором легли спать, каждый выпил по таблетке от головной боли.       — Жалеешь, что купил? — поинтересовался я.       — Да ну! — бодро отозвался Никифоров. — Зато Сумире счастлив.       — Отоспимся, а завтра с новыми силами за тра-та-та, — сказал я, засмеявшись.       — Спокойной ночи, Юри!       Я бы ответил, да Виктор меня поцеловал.       А в полночь нас разбудил страшный грохот, идущий из детской. Я подскочил на кровати, решив спросонья, что началось землетрясение. Встрёпанный Виктор уже прыгал на одной ноге, натягивая штаны, спотыкался на ровном месте и заплетающимся со сна языком бормотал:       — Сейчас, сейчас, открою, нечего так стучать…       Видно, он решил, что кто-то ломится к нам в дом.       — Виктор, — остановил я его, — это не в дверь. Это Сумире. Послушай.       Никифоров перестал прыгать, и мы оба прислушались. Грохот не был стихийным, в нём прослушивался уже знакомый ритм: тра-та-та, тра-та-та…       — По чему это он так лупит?! — поразился Виктор.       — Вот сейчас и выясним, — сказал я, и мы пошли в детскую.       Бесконечно довольный Сумире сидел на полу возле кровати и лупил барабанными палочками по перевёрнутому горшку.       — Вот ссяс та-та-та! — объявил он. — Настояссяя!       Конфисковать барабанные палочки не удалось: он ударился в слёзы, — так что пришлось сесть и слушать получасовой концерт в исполнении Сумире.       Утром мы с Виктором, разбитые, не выспавшиеся, попытались втолковать Сумире, что ночью тра-та-такать нельзя. Он кивнул и весь день — с перерывом на обед — барабанил по горшку, а ночью, когда проснулся и, вероятно, забыв наши наказы опять как тра-та-такнул!!!       Мы четыре ночи сражались с Сумире, четыре дня увещевали, ошалевшие от царящей в доме какофонии, надеясь, что он наиграется и забросит барабанные палочки, как частенько бывало с другими игрушками, но Сумире к ним прямо-таки прикипел! На пятую я не выдержал. Когда Сумире после очередного полночного тра-та-та заснул, я забрал палочки и припрятал их так хорошо, что и сам бы нипочём не нашёл!       — Не найдёт их завтра, бузить начнёт, — предупредил Виктор.       — Вот и придумай что-нибудь, — отозвался я, валясь на кровать. — Но больше никаких музыкальных инструментов в этом доме и ничего похожего на инструменты!       Сумире утром, разумеется, устроил истерику, не найдя палочек. Никифоров и тут выкрутился:       — Утром приходил зайка, он свои палочки потерял, мы ему одолжили твои.       Сумире посопел носом, но объяснением удовольствовался. Мы с Виктором вздохнули: наконец-то в доме воцарилась тишина!       Ненадолго: за обедом Сумире опытным путём выяснил, что чайная ложка тра-та-такает ничуть не хуже барабанных палочек!!!