Две полоски

      Стоически дотерпев ещё неделю, Виктор наконец-то начал вставать с постели. Костыли к тому моменту Сумире уже поднадоели, так что я вернул их в спальню. Никифоров предпочитал вообще обходиться без них: от кровати до уборной он прыгал довольно ловко, придерживаясь рукой за мебель и за стены. Я боялся, что он однажды «допрыгается» и свалится, неловко переступив ногой или зацепившись гипсом за что-нибудь.       — Да не волнуйся ты так, — сказал Никифоров, — я спец по перепрыгиванию через пороги. Когда в юности ломал ногу, самостоятельно по лестнице на второй этаж поднимался в кабинет хирурга.       — Это что, достижение? — сердито спросил я. — Почему не на лифте?       — Потому что не было лифта в больнице.       — Как это? — опешил я. — Больница без лифта?       — И кабинет хирурга на втором этаже, — усмехнувшись, добавил Виктор.       — Но это же абсурдно, — растерялся я.       — Кто был в нашей больничке, тот в цирке не смеётся, — переиначил анекдот Никифоров.       — Ну знаешь…       — Открытие за открытием, да?       Вместо ответа я протянул ему костыли.       Виктор приноровился ковылять по дому, используя только один костыль. «Так маневреннее», — пояснил он.       — А почему бы просто никуда не спешить? — осведомился я.       — Ну что ты! Мне ведь кучу всего нужно успеть за день!       «Куча всего» — это покормить Миттяна и вообще проверять его каждые пять минут, чтобы посмотреть, что и как он делает. Сумире обычно таскался за Виктором следом и тоже «проверял», ему нравилась эта новая игра. Он трусил следом за Никифоровым и всё за ним повторял: тоже заглядывал в кроватку, так же щупал малыша за пяточки и даже пытался накормить. Пластилином.       — Сумире! — строго сказал я, застукав его за этим.       — Вкусьно, — хлопая глазками, возразил Сумире.       Пришлось пластилин конфисковать и выдавать исключительно для игры под строгим присмотром меня самого или Виктора, чтобы Сумире не вздумал от него откусывать.       — А ты в детстве пластилин не ел? — поинтересовался Никифоров.       — Нет, — однозначно сказал я и спрятал коробку с пластилином в шкаф.       — Он мыло ел, — вмешалась мама.       — Мыло?! — разом воскликнули мы с Виктором, а Сумире широко раскрыл глаза.       — Да, тебе года два с половиной было. Отвлеклась на телефонный звонок, а ты пробрался в ванную и сгрыз полбруска. А до этого наелся зубного порошка.       — Фу, это же не вкусно, — передёрнуло меня. — Почему ты об этом не рассказывала?       — Да разве всё упомнишь? — засмеялась мама. — Сейчас услышала про пластилин, вот и вспомнилось.       Вечером Сумире не преминул повторить мой подвиг: стянул с полки мыло и отъел краешек, пока я ходил в спальню за полотенцем. Когда я вернулся в ванную, он старательно отплёвывался, а вокруг летали мыльные пузыри.       — Ну что, вкусно? — спросил я, заставляя его хорошенько прополоскать рот.       — Нет, — однозначно ответил Сумире и добавил, понижая голос: — Пьястиин вкуснее.       — Что такое, Виктор? Где-то больно? — всполошился я.       Никифоров сидел на кровати, положив обе ладони на гипс. Лицо его подёргивалось судорогой, а на глазах проступили слёзы.       — Нет, — выговорил он болезненно, — чешется. Смертельно чешется под гипсом. Юр, я орать в голос готов, так чешется!       — Подожди секундочку, я сейчас, — сказал я и помчался на кухню.       Оттуда вернулся я деревянной линейкой.       Не знаю, откуда она взялась. Может, изначально валялась в ящике кухонного шкафа, ещё когда мы только въехали, забытая строителями или сборщиками мебели. Я сто раз её перекладывал с места на место, чтобы не мешалась под руками, но никак не мог найти ей применения. Когда мы ребёнка купали, к примеру, то высоту наполнения ванночки измеряли складным метром, а температуру воды — термометром. Мама на нас жутко за это ругалась, сама она проверяла и то и то ладошкой, но нам ещё нужно было до этого «эволюционировать».       Я осторожно просунул линейку под гипс, водя её вверх-вниз и из стороны в сторону, насколько позволяло свободное пространство.       — Ох! — отозвался Виктор и закатил глаза.       — Что, неприятно? Больно?       — Наоборот… Это даже круче секса… Такой кайф!..       — Окей, — сказал я, — значит, с этого момента никакого секса.       — Юр! — воскликнул Никифоров возмущённо.       Мы урывками «шалили» — как только предоставлялась возможность.       Вот и дошалились.       — Юр, ты что? — удивлённо спросил Виктор.       Мама увела детей гулять, мы с Никифоровым завтракали в одиночестве. Я не переставая ёрзал на стуле, никак не мог усесться, потому что, откровенно говоря, чувствовал в последние дни дискомфорт в промежности. Жжение, зуд, какие-то скверно выглядящие выделения, похожие на сопли в разгар простуды…       — Может, инфекция? — встревожился Виктор, когда я поделился с ним симптомами. — Давай я гляну, а?       — Я сам, — покраснев, возразил я и, допив кофе, отправился в ванную, где вооружился зеркальцем и, раскорячившись, принялся разглядывать промежность.       Выглядело удручающе. Края складки набухли, покраснели и буквально слиплись (палец ввести не удалось, было больно). Напоминало опрелость. Так и тянуло почесаться! Я подмылся и припудрился, думая, что это поможет: с детскими опрелостями мы справлялись именно так. Но нет, не помогло: краснота и зуд не проходили.       — Надо показать доктору, — пришёл я к выводу.       — Юр, может, это из-за того, что мы слишком рано сексом заниматься стали? — тревожно спросил Никифоров.       — Глупости, ничего подобного! Раздражение просто какое-то, — возразил я, — или аллергическая реакция.       — Может, из-за мыла, которым ты спринцевался? — предположил — почти верно, как оказалось впоследствии — Виктор.       Я решил не гадать попусту и пошёл в больницу: если дальше тянуть, то скоро промежность у меня станет, как седалище у японской макаки!       Доктор Хазама выслушал меня и нахмурился:       — Раздражение? Зуд? Давайте-ка в кресло, мистер Кацуки. Ума не приложу, что могло вызвать такую реакцию…       Я разделся и залез на кресло. Доктор надел перчатки, подошёл и высоко вскинул брови, увидев, что творится у меня между ног.       — Это ещё что за… — пробормотал он, подвигая к себе столик с инструментами. — Терпите. Наверняка будет больно.       Я скрипнул зубами. Он раздвинул края складки щипцами, чтобы взять мазок.       — Может, это из-за спринцевания? — спросил я, припомнив слова Виктора.       — Какого ещё спринцевания? — удивился Хазама, светя в меня фонариком.       Я пролепетал, что после полового акта спринцевался, как было рекомендовано в брошюрке, чтобы не забеременеть. Доктор выпрямился и пристально на меня посмотрел. Я несколько смутился:       — Да, мы, конечно, рано возобновили, надо было ещё повременить…       — Мистер Кацуки, — серьёзно спросил доктор Хазама, — у вас какие-то комплексы?       — Простите? — не понял я.       — Какой-то комплекс не знаю чего мешает вам просто прийти в аптеку и купить пачку презервативов? — уточнил он.       — Нет, но… — смутился я, — что люди скажут… только-только с родильного стола слез, что называется, и…       — Мистер Кацуки, — сурово прервал меня доктор, — вас беспокоит, что могут сказать люди, но не беспокоит собственное здоровье? Впрыскивать в себя неизвестно что…       — Как это неизвестно что? — возразил я. — Известно что. Я рецепту из медицинской брошюрки до буквы следовал.       — Опять эти брошюрки! — раздражённо отозвался Хазама. — Сегодня же вечером зайду к вам и заберу у вас все до одной! Эта народная медицина, будь она неладна… И рейд по больничным стендам проведу. Как можно так бездумно следовать советам непрофессионалов? Вы могли бы, в крайнем случае, прийти и спросить, прежде чем всё это делать! Я же ваш доктор, я у вас два раза уже роды принимал. Неужели вы стесняетесь спросить у меня о контрацепции?       В его словах была доля правды. Я предпочитал вычитать что-то в справочнике, чем спросить напрямую у врача. Если бы я пришёл к нему и спросил о спринцевании, то пришлось бы признаться, что мы уже возобновили половую жизнь — не петтинг, а полноценный секс. Меня это смущало, тем более что после родов прошло всего ничего. Что бы доктор обо мне подумал? Что я совсем безголовый? Впрочем, кажется, сейчас он обо мне думал именно так.       Хазама вытащил из меня инструменты, выбросил перчатки в мусорную корзинку:       — Одевайтесь и садитесь к столу. Будем вам мозги на место ставить.       Я вспыхнул.       — Ваши бездумные спринцевания повредили микрофлоре имплантата. Отсюда и воспаление, и раздражение. Благо ещё, что никакую инфекцию не занесли! Мазок я проверю всё-таки, но не думаю, чтобы в нём что-то нашлось. Придётся посидеть на свечах, мистер Кацуки, и пропить таблетки. Промежность протирайте влажными салфетками, никаких подмываний и особенно жидким мылом. Ничего, кроме свечей, внутрь не пихать.       Я покраснел ещё гуще.       — Какая же вы всё-таки головная боль! — не сдержался доктор. — Пальцы. Я имел в виду пальцы. Знаю, что многие грешат при подмывании: просовывают пальцы, чтобы прочистить внутри. Свечи всё сделают для вас. Остатки выйдут естественным путём.       Он выписал мне рецепт. Потом ещё сказал, что для спринцевания продают специальные растворы, с рассчитанным специалистами уровнем кислотно-щелочного баланса, но и то их не рекомендуют использовать слишком часто. В довершение всего Хазама вручил мне коробку презервативов: упаковка, как у салфеток, на пятьдесят штук. Я со стыда готов был сгореть!       — Ладно, не переживайте, мистер Кацуки, — добавил доктор в конце приёма. — Расскажу вам один случай из моей практики. Был у меня пациент, слишком щепетильный, буквально повёрнутый на чистоте. Ему повсюду чудились микробы и бактерии, он даже ванну принимал с раствором марганца. Секс для него вообще был темой болезненной, пенис после полового акта он тоже марганцовкой мыл. Не так уж и эффективно, но и относительно безопасно, должен заметить, если раствор слабый.       — И чем всё это кончилось? — хмуро спросил я. Щепетильным — до такой степени — я не был.       — Чем? Тем, что он решил отмочить пенис в отбеливателе, начитавшись глупостей в какой-то книжонке.       Меня передёрнуло.       — Да-да, именно так, — кивнул Хазама. — Но это уже звоночки в сторону психиатрии, тогда как у вас обыкновенная глупость и легковерность. Две недели со свечами — и будете как новенький.       Я выкупил лекарства и вернулся домой в мрачном расположении духа. Конечно, доктор меня отчитал за дело, я заслужил, но многое в его словах меня задело. Все эти разговоры о комплексах… Как будто я и без того не знаю, что у меня комплексов полно!       — Ну, что доктор сказал? — насел на меня Виктор, когда я вернулся домой.       Я неохотно признал, что он был прав: виновато спринцевание, — и продемонстрировал ему полученную от доктора коробку с презервативами.       — Ого, оптовый запас? — оживился Никифоров.       Я кисло улыбнулся. Мне предстояли малоприятные процедуры в следующие две недели, тут уж не до шуток!       После обеда к нам действительно заглянул доктор Хазама.       — Ну, сдавайте оружие, — велел он, едва переступив через порог.       Виктор растерянно на меня взглянул, я жутко покраснел.       Доктор конфисковал все больничные брошюрки до единой, каждую постигла одна и та же участь: пролистал, разорвал надвое и кинул в разведённый специально по случаю «аутодафе глупости» костерок во дворе.       Оставшиеся брошюрки — те, что доктор счёл безвредными: о гимнастике для беременных, о купании младенцев и о симптоматике детский вирусных заболеваний, — он унёс обратно в Курой, обронив мимоходом, что медицинскую литературу мы будем читать теперь исключительно под надзором его самого или старшей медсестры.       Никифоров смолчал, но я-то знал, что он давно законспектировал всё, что мы когда-либо читали о беременности и детях, в отдельный блокнотик!