Две полоски

      — Теперь, когда у нас есть стратегический запас «воздушных шариков для взрослых», — сказал Виктор, — остаётся только дождаться момента, когда можно их использовать.       — Стратегический запас «воздушных шариков для взрослых»? — переспросил я.       — Ага. Когда маленький был, думал, что это воздушные шарики.       — А надуть не пробовал? — фыркнул я.       — Кто бы мне их дал? — пожал плечами Никифоров. — Ты как, Юр?       — «Воздушные шарики» явно придётся отложить, — серьёзно сказал я.       Я ещё не справился с последствиями спринцевания. Благодаря прописанным доктором свечам и мазям, раздражение внешних покровов прошло, распухшие места опали до обычных размеров, но внутри всё ещё ощущалось неприятное, хоть уже и не болезненное жжение.       — У тебя ведь осмотр сегодня?       — Завтра пойду, — проворчал я, переворачиваясь на бок. — Не хочу сегодня.       — Влетит от доктора Хазамы, — предупредил Виктор. — Он ведь собирался сообщить тебе результаты мазка. А вдруг это какая-то инфекция?       — Мазок он на всякий случай взял… Виктор, не порти мне такое замечательное утро! Я буду спать…       — Вряд ли, — заметил Виктор, и я вынужден был согласиться, потому что из детской послышался плач Миттяна, а чуть позже — голос Сумире.       — Опять Сумире что-то учудил? — простонал я, вылезая из постели.       Сумире в этот раз был ни при чём. Миттян расплакался, потому что… испугался тени от собственной руки. Утро было солнечное, он проснулся и лежал, разглядывая пляшущих по стенам солнечных зайчиков и пытаясь их поймать. Когда тень от руки попала на стену, он испугался и заплакал. Уж не знаю, что ему показалось.       Сумире был страшно недоволен, что его разбудили столь бесцеремонно. Он самостоятельно выбрался из кровати, пришёл в детскую к Миттяну с претензиями.       — Сё вопить-то? — возмущённо сказал Сумире, задирая голову, чтобы посмотреть на меня. — Спатиньки надо.       — Иди к Па, — сказал я, потрепав Сумире по голове, — он тоже проснулся.       — Я и говойю, — согласился Сумире, — вопит и вопит, все пьёснулись.       — Р-р-р-р, — сказал я, — проснулись.       Сумире посмотрел на меня с некоторой жалостью и сказал:       — Я и говойю, пьёснулись. Сё, опять не понимаись, сё ли?       И он, шумно сопя носом, удалился в нашу с Виктором спальню. Оттуда послышался возглас Никифорова. «Ага, — сказал я сам себе, — это Сумире на кровать запрыгнул».       А мне ещё нужно было успокоить Миттяна…       Когда я вернулся в спальню, сна уже было ни в одном глазу. Виктор тоже не спал. А вот Сумире, довольный, что завладел целой половиной кровати, спал ногами на моей подушке. Мне пришлось изловчиться, чтобы залезть в постель, не разбудив его.       — Я ему пообещал, что мы сегодня сходим к морю, — сказал Виктор.       — «Сходим»? — скептически переспросил я, похлопав его по гипсу.       — Я могу на костылях, — неуверенно сказал Никифоров.       — Ага, не сомневаюсь. Пока доковыляешь до берега, рак на горе свистнет.       Виктор недовольно нахмурился, но после завтрака без возражений сел в кресло. Сумире гордо восседал у него на коленях, бесконечно довольный, что не пришлось идти пешком. Я катил коляску с Миттяном и поглядывал на небо.       — Надеюсь, дождя не будет, — сказал я. — Облачка какие-то заходили.       — Да не будет дождя, — возразил Виктор уверенно.       — С чего такая уверенность? — удивился я.       — Нога не болит, — с самым серьёзным видом похлопал себя по гипсу ладонью он.       — Новая народная примета? Если у Никифорова болит нога — к дождю?       — А что, разве ты не замечал, Юр, что у тебя перед непогодой спина болит? — пожал плечами Виктор.       — Ну… — неопределённо отозвался я. Может, прежде я что-нибудь и замечал, но сейчас, с тремя детьми на шее, мне просто некогда было что-то замечать.       На берегу я оставил Виктора присматривать за Миттяном, чтобы тот не наелся песку: ему нравилось хватать ладошками песок и щупать его, но соблазн засунуть себе в рот пригоршню песка был слишком велик.       В этом Миттян походил на Сумире: когда мы привезли Сумире на пляж в первый раз, он тут же нагрёб песка в ладошку и сунул её в рот. Так, опытным путём он узнал, что песок есть нельзя, а мы — что за ребёнком на пляже нужен глаз да глаз: Сумире недолго расстраивался и, когда Виктор задремал на солнышке, насыпал ему песку в волосы! Вытряхивать и вычёсывать песчинки пришлось до-олго!       А мне нужно было присматривать за Сумире, чтобы он не нахлебался воды, решив сунуть голову в воду, чтобы поглядеть на мальков каких-то местных рыбок, или не попробовал на зуб водоросли, которые волны выносили то и дело на берег, или не схватил рукой какую-нибудь другую гадость, принесённую волной. К примеру, дохлую рыбу. Ему непременно хотелось вернуть рыбку обратно в море, поскольку он знал, что без воды рыбкам плохо — в последней книжке с картинками, что мы ему читали, была как раз история про разбившийся аквариум, она довела Сумире до слёз, так ему было жалко рыбку, и неважно, что её в конце спасли и переселили в другой аквариум…       — Ы-ы-ыбка! — издал Сумире боевой клич и ринулся к очередной дохлой рыбке.       — Сумире! — кинулся я за ним следом.       Но он уже поднял рыбку за хвост с песка и с гордостью показал мне. Я размышлял, как бы половчее её отнять и держал наготове влажную салфетку, чтобы тут же вытереть ему ручонку, иначе он мог бы в рот или в глаза ею залезть. Мне посчастливилось.       В этой части берега жила чайка, мы с Виктором не раз видели её на рынке. Она хромала и подволакивала крыло и выпрашивала у торговцев рыбу. По берегу она тоже часто бродила, подбирая выброшенных волнами рыбок и моллюсков. Сейчас чайка с решительным видом направлялась к нам.       — Сумире, смотри, птичка, — сказал я, показывая пальцем в сторону чайки. — Давай её покормим.       — А сё она ест? — с опаской спросил Сумире.       Вид у чайки был разбойничий, перья были взъерошенные, голос — мама дорогая! Как тут не опасаться?       — Рыбу, — сказал я.       Сумире с сомнением поглядел сначала на рыбку в своей руке, потом на чайку.       — Ты ведь тоже ешь рыбу, которую мы покупаем на рынке, — избавил я его от этических сомнений. — А чайки подбирают рыбу с берега, берег — это птичий рынок.       Эта идея Сумире показалась интересной — птичий рынок.       — А водолосли они едят? — осведомился он.       — Нет.       — А щипачек?       «Щипачками» Сумире называл крабов. Близкое знакомство с крабами стоило ему распухшего пальца и получасового рёва. Теперь он всегда тыкал их какой-нибудь палочкой.       — Да.       Чайка между тем доковыляла до нас, и я показал Сумире, как отдать рыбку так, чтобы птица не клюнула его за руку. Кормёжка чайки Сумире понравилась.       — А сё она не летает? — осведомился он после, когда чайка поковыляла по берегу дальше.       — У неё крылышко болит.       — Полечить надо, — серьёзно заключил Сумире.       На этом его интерес к чайке и ограничился. К дохлым рыбкам, по счастью, тоже. Мы вполне беззаботно построили из песка домик, Сумире набрал полное ведёрко ракушек и камешков. Виктор между тем успешно отразил все попытки Миттяна наесться песка. В общем, можно было считать, что поход на пляж оказался успешным.       Народная мудрость, читай: никифоровская, гласит, что поход на пляж можно считать успешным, когда ты благополучно вернулся домой.       Сумире возвращаться домой категорически отказывался. За его самочувствие я не волновался: на нём была панамка, костюмчик с длинными рукавчиками, чтобы не обгореть на солнце. Виктор с Миттяном были под зонтом, у каждого по кепке на всякий пожарный. Сам я тоже не забыл надеть кепку, а в сумке было несколько тюбиков с солнцезащитным кремом. Да я и редко обгорал на солнце: у меня кожа была не слишком восприимчива к ультрафиолету. Виктор с его белой кожей этим страдал, и нос у него частенько был облупленный.       — Я сначала гляну, сё вон там, — объявил Сумире, показав в сторону.       На берегу валялось много чего, в том числе и отполированные волнами до блеска ветки и брёвна. Сумире провёл тщательную инспекцию развала и вернулся оттуда с длинной палкой, длиной — на ладонь длиннее его самого!       — Сумире! — ужаснулся я, глядя как он, пыхтя, волочит палку за собой по песку. — Брось её! Зачем она тебе нужна?       Сумире дотащил палку до меня, с непередаваемой гордостью на меня посмотрел и объявил:       — Палка-копалка!       — Что-что? — переспросил я.       — Копать! — выпалил Сумире, сияя, и рьяно принялся за дело.       Палка была для него тяжеловата, длинновата, но он пыхтел и рыл такие борозды и рвы, что древние полководцы, ответственные за сооружение оборонительных рвов, рыдали бы от зависти, увидев его «творения»!       — Глаза не запороши! — спохватился я и надел на Сумире детские солнцезащитные очки. Он в них был такой важный!       Песок летел во все стороны, Сумире пыхтел как паровоз. «Зато крепче спать будет, умаявшись», — подумал я.       Накопавшись в песке вдоволь, Сумире потащил палку к зонтику — показывать Виктору. Тот, не подавая вида, что ужаснулся и палке, и взмыленному виду ребёнка, сказал:       — Какая у тебя палка!       — Не палка, — поправил Сумире с самым серьёзным видом.       — А что же? — удивился Никифоров.       — Палка-копалка! — сияя, сообщил Сумире.       — А, ну тогда всё понятно, — кивнул Виктор, едва сдерживая смех. — Если палка-копалка, тогда конечно.       Пока я поил Сумире водой из термоса, он взахлёб — буквально — рассказывал Виктору, какая это замечательная палка и что ей можно делать.       Я предупредил, что если Сумире хочет её взять с собой, то должен нести сам. Я очень надеялся, что Сумире оставит палку на пляже, но он потащил её домой. Он явно устал, но не хотел её бросать и волочил за собой, оставляя по дороге неровные следы.       — Юр, — сказал Виктор, — он её не бросит.       — Похоже на то, — сказал я, приостановившись и посмотрев на ребёнка.       Сумире сдаваться не собирался и тягал палку за собой с таким видом, точно тягач поезд!       — Сумире, отдай Па, — сказал Никифоров, — я понесу.       — Я сам! — упрямо пропыхтел Сумире.       Сдался он нескоро, вернее, он бы и не сдался, но его внимание отвлекло кое-что интересное, он бросил палку и помчался смотреть на кустики лесной ромашки, вокруг которых летали бабочки и жужжали пчёлы.       Бабочки Сумире нравились. На наш дворик они тоже залетали, и он, подкравшись, спугивал их или старался ткнуть пальцем.       С пчёлами, осами и шмелями ему до этого дня познакомиться ещё случая не представилось: окна в доме были с москитными сетками. Жужжалки показались ему забавными. К тому же они были полосатые и — на вид — мягкие, бархатистые. Сумире нравилось трогать разные предметы, чтобы определить, каковы они на ощупь, в том числе попадавшихся ему на глаза жуков и гусениц.       — Сумире, не трогай! — запоздало воскликнул я.       Сумире уже потрогал шмеля, но тот был слишком ленив, чтобы возмущаться или кусаться: он барахтался в чашечке цветка и гудел, сердясь, что не может съесть весь нектар. Ободренный опытом, Сумире ткнул пальцем в осу и…       — Ох! — только и сказал я.       Оса тут же ужалила Сумире, он взвыл благим матом.       — Кусачая жужжалка! — всхлипывал он.       Я объяснил ему, что «жужжалки» всегда больно кусаются, так что лучше их не трогать. Вообще лучше не трогать то, что полосатое, жёлто-чёрное или жужжащее.       Сумире их с того дня за километр обходил: и полосатых, и жёлто-чёрных, и жужжащих. Завидев что-то подобное, он тут же убегал ко мне и хватался за мою ногу, как за спасательный круг. От этого страха он нескоро ещё избавился.