Клан Кодзима

Они снова перед ней. Отвесная скала, идеально ровная — спасибо Томодачи Кадо, — и ровные столбики имен, один за другим. Шесть из них начинаются с Кодзима. Уже шесть. Хайате привычно отыскал их все — Акира и Тейко, Цубасу, Дайчи и Аой, а теперь и Касуми… совсем свежее, два месяца прошло. Пока последнее. Если бы оно навсегда осталось последним!.. Учитель поправил бандану и обернулся к классу. Лицо его против обыкновения осталось серьезным и строгим, и ни одна добрая морщинка не нарушала торжественности момента. — Дети, здесь имена всех, кто погиб за деревню. Герои, отдавшие свои жизни ради других, ради нас с вами. Будем же помнить и чтить их жертву. Наверное, они хотели что-то спросить или сказать, но воспоминания, захлестнувшие Хайате-сенсея, словно повисли в воздухе пеленой печали и сомнений. Каждый думал о чем-то своем, на многих лицах растерянность и недоумение. Через два года он надеялся привести сюда Мию, как сейчас привел Сору и Шиори — вон они, в первом ряду, стоят, держась за руки. Им немного неуютно, но они справятся. Исаму встретил отца по пути домой. Плечи Хайате, обычно такие сильные и прямые, чуть согнуты, лоб перерезает вертикальная морщинка. — Опять водил детей к Скале Памяти? — Да. — И рассказывал о Второй мировой войне шиноби? — Да. — И о последнем крупном нападении? Хайате кивнул: — И о предательстве. Пусть знают. Если им не рассказали в семьях, пусть задумаются сейчас. Нет смысла обучать тех, кто не хочет жить в мире, — они перебьют друг друга. Исаму задумчиво смотрел в небо. — Шиноби, не умеющий драться, не шиноби. Хайате кивнул. — Но какова цель? Быть шиноби? Исаму знал ответ: ниндзя существуют, чтобы защищать тех, кто сажает рис, разводит скот, ловит рыбу… Чтобы те, другие, «обычные» люди, никогда не державшие в руках ничего страшнее вил, могли жить спокойно. Выживут при этом сами ниндзя или нет — не имеет значения. Это было бы хорошо, если бы не было так грустно. Шиноби надо запретить создавать семьи — тогда, возможно, в этом мире станет чуточку меньше страданий. Но отец никогда не поймет его — поэтому Исаму молчал. — Это не самоцель, — продолжил старший. — Не имеет смысла учиться драться ради того, чтобы уметь драться. Всегда надо знать, зачем тебе это нужно. И если твоя цель — поддержание мира, то у тебя есть шанс прожить долгую жизнь. Рождаться, чтобы умереть, не имеет смысла. Если смерть — единственное, что ты сделал в жизни, — этого слишком мало. — Я думаю, — наконец, заговорил глава клана, — неважно, что шиноби умирают. Мы созданы для этого — умирать вместо остальных. Важно, как они живут и как умирают. — Ради чего, — согласился Хайате. — Если людям рядом с тобой было хорошо, и от твоей жизни, и от того, ради чего ты решил умереть, ты сделал все правильно. Но жить все же стоит подольше, чтобы подольше быть всем вместе. «И дольше скорбеть о погибших», — мысленно добавил сын. При всей мягкости и доброте, его отец умел быть сильным, когда это необходимо. И он продолжал жить вместе с теми, кто уже давно умер. Этим Хайате и отличался от большинства людей — для него смерть была не завершением жизни, а ее продолжением. И скажи ему кто: выбери между тем человеком и этим, он бы выбрал обоих. И детей к Скале Памяти он водил каждый год не ради горечи утрат, а чтобы с детства знали: умереть ради других — достойно, но жить надо так, чтобы никому не пришлось приносить эту жертву. — Странный он все-таки, Хайате-сенсей… — Меня аж жуть взяла, когда он такой серьезный стал! — Никогда бы не подумала, что наш «дядюшка» может быть таким суровым. — А как он про героев говорил? — «Они живут в тех, ради кого отдали свои жизни». — Ага, и в нас тоже… — задумчиво. — Интересно, что он имел в виду? — Дети все еще зовут тебя «дядюшкой»? — Они всегда меня так звали, — улыбка. — Гордишься? — Исаму улыбнулся в ответ, задавая этот вопрос. Его забавляла непосредственность детей, их умение видеть суть, не осознавая этого. Хайате довольно кивнул: — Столько племянников — разве можно ими не гордиться? Когда-нибудь они все станут замечательными шиноби, и я буду счастлив, что знал и учил их. — Ты и сейчас счастлив, отец. — А как же иначе?