Warrior

Питер просыпается только через сутки в одной из гостевых спален. Как он здесь оказался, он предпочитает не думать. В голове проскальзывают обрывки воспоминаний, и с каждым новым из них дышать становится все труднее, он цепляется за пушистое одеяло тонкими пальцами. За окнами стелет ночь, будто бы день не наступил, будто бы тьма теперь не расцепит своих объятий, теперь каждый темный угол выглядит чужеродным, враждебным, кажется, что из него к забившемуся в угол кровати мальчишке вот-вот потянутся призрачные костлявые руки, оставляя на дорогом паркете глубокие царапины от когтей. Паркер невольно вздрагивает, чувствуя, что в воздухе все еще пахнет серой, от этого сердце сжимается, и колючий страх сковывает на мгновение тело. Неожиданно становится так холодно, что приходится посильнее прижать к груди смятое одеяло, натянув рукава футболки, насквозь пропахшей слезами и сексом, пониже, испуганно вглядываясь во мрак комнаты. Замечая запах собственной одежды, Питер с остервенением пытается стянуть с себя все, зашвырнув в противоположный конец спальни, лишь бы к телу не приставала липкая ткань, словно сеть опутывая его руки и шею. Ему болезненно сильно хочется в душ, смыть с себя все напоминания о том, что над ним надругался человек, которому он безмерно доверял и, в общем-то, любил. Раньше он был бы рад снискать убежища от всех проблем мира в надежных и безопасных объятьях Старка, но теперь они стали опаснее, чем все неизведанное ледяное пространство вселенной. Все его потаенные страхи отразились тогда в чернильных озерах демонических глаз, хищный оскал исказил черты лица и бледные губы шептали грязные вещи, заставляя захлебываться липким страхом, заполнявшим легкие, не позволявшим дышать. Питер дотягивается дрожащими руками до ночного светильника, который, послушно загораясь, заполняет комнату мягким тусклым светом, но этого вполне достаточно, чтобы тени перестали тянуть свои черные руки к кровати, а страх исчез в никуда. Паркер на ватных, подгибающихся от вчерашнего ногах добирается до прилегающей к спальне ванной, и, включая лампы над зеркалом, чуть не врезается в противоположную стену, увидев свое отражение. Он с презрением и почти что с ненавистью смотрит на измученное серое лицо, на помеченные синяками и засосами худые плечи, на припухшие, искусанные в кровь губы, испещренные мелкими трещинками, и констатирует где-то у себя в голове: он жалок, он противен самому себе. Мальчишка со злостью ударяет по зеркальной поверхности, смотря, как его отражение покрывается паутиной, а потом падает в раковину и на пол, посыпая неглубокими ранами босые ноги, превращаясь в тысячи его несчастных, потерявших себя копий. Он еще некоторое время стоит, наблюдая, как из сжатого кулака по руке катятся капли крови, похожие в больнично-зеленоватом свете ламп на чернила, потом открывает кран, умывая лицо, натыкаясь мягкими ладонями на осколки стекла. Даже стоя под горячим душем, трижды оттеревшись мочалкой, Питер все еще чувствует себя грязным, испорченным. Он как ненужная сломанная игрушка, которой воспользовались и бросили, будто она не умеет чувствовать боль. Он обреченно стонет, прислоняясь головой к стенке ванной, понимая, что вода может смыть грязь, но не воспоминания. Ему придется жить с этим, или же… Питер вдруг осознает — он не хочет. Не хочет помнить произошедшее. Не хочет просыпаться среди ночи, испуганно пялясь в колючую темноту комнаты. Он вообще не хочет просыпаться. Он не хочет жить. На полке так заманчиво поблескивают в неоновом свете лезвия из бритвенного набора, что Питер поддается на провокацию, даже не имея малейшего желания сопротивляться, скатывается по стенке, поджав свои невозможно длинные ноги к груди, вертит в пробираемых тремором руках тонкий кусочек металла. Слезы снова непроизвольно начинают собираться в уголках глаз, скатываясь капельками по щекам, смешиваясь с проточной водой, льющейся сверху. Он долго оглядывает сквозь мутную пелену свои бледные запястья, проводит по ним кончиками трясущихся пальцев и зажмуривается, делая пробный порез. Не жалеет себя, поэтому лезвие глубоко уходит под кожу, повреждая вены, и из раны быстрой струйкой начинает вытекать черная кровь. Под упругими струями воды руку нестерпимо щиплет, но Питер уже не замечает ничего, делая один порез за другим, вытирая сопли окровавленными ладонями, закрывает лицо, зализывая повреждения, давит на глаза пальцами, чтобы унять слезы и с каждой секундой чувствует, как силы покидают его, пытается сдвинуть вместе края ран, ощущая беспомощность. Он, подобно тряпичной кукле, расходится по швам. В ванной становится ужасно холодно, мороз пробирает до костей. Даже горячий душ не спасает. Питеру уже не согреться. И, находясь между реальностью и манящим неизведанным, мальчишка слышит звук открывающейся двери, чувствует чьи-то сильные крепкие руки, вытаскивающие его на белоснежный мягкий, словно облако, ковер, перетягивающие полотенцем поврежденные запястья, резко встряхивающие за плечи с громким приказом очнуться. В нос ударяет запах машинного масла и солнца, пальцы непроизвольно цепляются за мягкую ткань рабочей футболки, ресницы трепещут, смахивая оставшиеся слезы, и, найдя в себе силы, Питер приоткрывает красные от истерики глаза, видя перед собой размытые очертания человека, понимая инстинктивно, что это Старк, вздрагивая от сочащихся в помутненный разум воспоминаний, но, замечая его взгляд, простой человеческий, полный испуга, удивления и паники, тихо всхлипывает, пряча лицо в складках черной футболки. Тони и не помнит, как оказался перед спальней Питера, выскочив из мастерской после того, как Пятница открыла изображение с камер видеонаблюдения, как выбил хлипкую дверь ванной, от неожиданности чуть не потеряв рассудок, как тряс почти безжизненное тело. Старк только командует компьютеру:  — Пятница, вызови скорую, и поторопи их там, — голос тихий и глубокий, не такой как вчера. Старк крепко сжимает Питера в своих объятьях, гладит по голове, путаясь непослушными от волнения пальцами в каштановых волосах, пахнущих перечной мятой, шепчет что-то вроде «Чертова вакцина» и «Прости, карапуз». Тот поднимает на него туманный взгляд и еле-слышно произносит:  — Мне так холодно, мистер Старк, так холодно… И на периферии сознания, прежде чем нырнуть в пустоту, слышит чей-то короткий вздох: «Питер, слушай, сейчас согреешься, ты только не отключайся…».

***

 — Вы должны взять меня под стражу, Роджерс, я могу быть опасен, — обреченно произносит Старк, потирая переносицу, стараясь не уснуть, — кто знает, что я еще могу натворить. У него такой пустой, расфокусировавшийся взгляд, мелко трясущиеся руки и ничего не выражающее лицо, что пробирает жалость. Под креслом, в комнате ожидания, стоит осушенная до дна бутылка виски, от Тони слишком сильно пахнет алкоголем. Стив, сам вызвавшийся приехать, только подбадривающе опускает ладонь на плечо Мстителя, заставляя того посмотреть ему в глаза.  — Фьюри уже дважды проверил. Действие вакцины прекращено, в лаборатории гарантируют, что случившееся больше не повторится, — Капитан Америка смотрит так серьезно, что хочется ему верить, — Тони, тебе нужно поспать, слышишь? Впервые Суперсолдат не пытается обрушить на него свой праведный гнев и сочащееся из всех щелей обостренное чувство справедливости. Впервые не разворачивает тираду о том, что тот взял на себя непосильную ответственность, в итоге провалившись. Старк будто игнорирует предложение капитана, сфокусировавшись на часах над сестринским постом, лицо у него уставшее и виноватое, пальцы нервно отстукивают ритм старого медляка на подлокотнике пластикового кресла.  — Тогда пусть проверят трижды, — наконец извлекает из себя звук Железный человек, снова прожигая взглядом в костюме Роджерса дырку, — не хочу, чтобы кто-то еще пострадал. Питер теперь будет шугаться как от прокаженного, не знаю, как вдолбить ему в голову, что сам я никогда бы не… Говорить об этом трудно. Перед глазами все еще стоит бледное безжизненное лицо, измазанное в крови, и расслабленно болтающиеся руки, покрытые узором глубоких порезов. У него не хватает сил осознать — он изнасиловал подростка, своего протеже, мальчишку, что с абсолютным доверием бросался в любой омут, предложенный Старком, с головой, безгранично восхищался, старался всегда угодить, и для него не имеет сейчас значения, был ли Тони под действием вакцины или же на самом деле мог сотворить такое. Наверняка Питер его никогда не простит. От этого под ребрами что-то больно режет, заставляя хмуриться. Мститель боится признаться себе, что с появлением Человека-паука в его жизни, количество романов и интрижек стремится к нулю. Он наконец принимает факт того, что Питер Паркер — лучшее, что случалось с ним после расставания с Пэппер, его счастье и его проклятье в одном флаконе. Кэп на прощание сильнее сдавливает плечо Старка, быстро убирая руку, вставая с места.  — Знаешь, как бы меня не раздражали твои идиотские шутки и непробиваемый эгоизм, — вымученно улыбается уголком рта Стив, — я считаю, и это вполне оправданно, что в случившемся нет твоей вины. Теперь Фьюри будет лучше следить за безопасностью Мстителей во время миссий, чтобы никакие вакцины никому не портили жизнь. А ты позаботься о нашем маленьком герое. Старк только согласно кивает, пряча лицо в разжатых ладонях, слыша удаляющиеся по коридору шаги Америки. Легко сказать «позаботься». Задремав прямо в неудобном кресле, Тони не сразу чувствует прикосновение чьей-то руки, тормошащей рукав его футболки, пропитанной кровью Питера, поэтому так резко дергается на месте, встревоженно подняв на медсестру заспанные глаза.  — Ваш сын пришел в сознание, Вы можете поговорить с ним, — натянуто улыбается она, плохо скрывая презрение, с коим смотрят на всех взрослых, виновных в попытках их детей убить себя, — только не волнуйте его сильно, сейчас ему нужны только поддержка и покой. Старк нервно вздыхает (было не лучшей идеей прикинуться отцом) и, торопливо отблагодарив девушку, резко встает с места, направляясь в палату, долго стоит перед закрытой дверью, не решаясь войти. Если бы это был не Питер. С ним все намного сложнее. Он не Мститель, не большая надежда США и всего мирового сообщества. Но он, несомненно, герой, юное дарование, бесконечный потенциал, чертов подросток, убивший свою психику к чертям из-за одной проклятой вакцины и утративший желание жить. Питер Паркер, Человек-паук, сломанный изнутри и снаружи, будто бы все настройки и ориентиры сбились, заглушивший инстинкт самосохранения, будет вынужден лежать в клинике, прикованный к кровати, так и не распрощавшись с жизнью, осматривать с презрением свои перебинтованные до локтей руки и, засыпая каждую ночь, молить всех известных ему богов не проснуться, встретивши взглядом белый больничный потолок. Как только Старк появляется в дверном проеме, Питер, еще заторможенный из-за анальгетиков, стремительно теряет цвет лица, резко садясь на кровати, и выставляет перед собой дрожащую руку в защитном жесте.  — Не подходите ко мне, нет! Не делайте это снова, пожалуйста, я больше не выдержу… — надрывно хрипит мальчишка, поднимая на вошедшего начавшие слезиться глаза, — нет… — уже почти беззвучно шепчет он, другой рукой цепляясь за изголовье, чувствуя, как приступ паники начинает душить, заглушая действие транквилизаторов, которые ему вкололи. Ему снова страшно. Старк подходит ближе, опускается на край больничной постели и успокаивающе опускает руку на колено Питера, легонько поглаживая через одеяло. Паркер только беспомощно пытается отодвинуться, стараясь максимально вжаться в стальные прутья кровати, тяжело дышит.  — Тише, Питер, успокойся, — Мститель пытается сделать голос наиболее мягким, — я не причиню тебе вреда больше, действие вакцины кончилось. Полагаю, ты не видел присланный Фьюри рапорт? Питер отрицательно мотает головой, все еще с недоверием косясь на покоющуюся на его колене руку.  — Не трогайте меня.  — Но я не…  — Я сказал не трогайте! — с надрывом произносит Питер, — Мне неприятно. Старк аккуратно убирает ладонь.  — Послушай, мне просто ужасно хреново от одной мысли о том, что я сделал, и я готов бесконечно долго извиняться, но, кажется, слова тут бесполезны, — Тони выдерживает паузу, собираясь с мыслями, — я могу сделать для тебя все, что пожелаешь, только чтобы ты чувствовал себя лучше. Господи, да лучше б ты в тот день ушел домой, а не возился с костюмом допоздна! — он неожиданно понимает, что взболтнул лишнего, — Прости, карапуз, я правда не контролировал себя тогда от слова «совсем», если тебе от этого будет легче, и все это не твоя вина, только моя. Я обезопасил тебя от всех, а от самого себя не смог. И не смей больше даже пытаться снова провернуть такое, — добавляет Старк, многозначительно глянув на забинтованные запястья, и берет холодную дрожащую руку Питера в свою, согревая теплом собственной ладони, — ты нужен миру, Мстителям, в конце концов, — и долго колеблясь, произносит максимально уверенно, чтобы мальчик поверил, — мне нужен… Никогда еще говорить правду не было так тяжело. Питер не сопротивляется прикосновениям, и хочется верить, что это не из-за седативных препаратов, долго смотрит в сторону, пытаясь спрятать опухшее от слез лицо, нервно переплетая тонкие пальцы с пальцами Старка. Тони понимает, что Питер все еще не верит, боится снова увидеть вместо медовых глаз, напитанных тревогой, черные омуты, затягивающие в вязкую трясину, поэтому осторожно берет его за подбородок, разворачивая к себе, и настолько вкрадчиво, насколько умеет только он, произносит, сцепляясь с ним взглядом:  — Не лишай меня такого нужного, замечательного человека, как ты. Я не смогу жить с мыслью о том, что заставил тебя умереть. Питер сильнее стискивает пальцы, часто-часто моргает и отчаянно борется с желанием разрыдаться в голос, размазывая сопли по рукам и лицу, не боясь выглядеть жалким. Но сейчас он вызывает у Старка именно такое чувство и от этого ощущает болезненный укол в сердце.  — Так это правда были не Вы? — Питер с надеждой вглядывается в лицо напротив.  — Правда, но разве от этого легче? — в глубине души Мститель надеется, что да. Паркер медлит, выдавливая из себя тихое «Нет». В воздухе повисает давящая тишина.  — Вы, значит, не хотели меня… — Питеру сложно договорить до конца, он рвано дышит, но собирается с силами, — В обычном состоянии Вы бы не хотели меня? Тони ошарашенно смотрит на его слегка пытливый, ожидающий взгляд, не понимая, зачем Питер задает этот вопрос.  — Скажите мне, пожалуйста… Желание открыть правду разрывает Старка изнутри, сдавливая внутренности.  — Я бы никогда не причинил тебе боль, я…  — Ответьте на мой вопрос! — срывается на крик мальчишка, перебивая его, чувствуя, как слезы жгут лицо, — Вы хотите меня по-настоящему, мистер Старк? Да, черт возьми, хочет. Только никогда не заставит страдать, не посмеет прикоснуться к Питеру, пока тот сам не попросит, будет ждать столько, сколько потребуется, потому что готов всю жизнь положить на алтарь счастливой улыбки Человека-паука, потому что любит его, поломанного, потерянного, любого.  — Да, — обреченно выдыхает Старк, — но никогда бы не сделал ничего такого. Питер отчаянно пытается угадать в тяжелом взгляде насмешку или хотя бы намек на неправду, не находя, и мороз пробегает по коже, заставляя забыть как дышать. Он прикусывает губу, чтобы не разрыдаться, расписавшись в собственном бессилии сопротивляться желанию вжаться носом в чужую грудь, с упоением вдыхая еле-уловимый запах солнца, наконец вспоминает теплые руки и бархатный голос, вспоминает, что именно Тони вызвал тогда скорую, именно он так бережно прижимал к себе изувеченного подростка. Паркер всматривается в до боли знакомое лицо, заставляя себя хоть что-то сказать.  — Поцелуйте меня, — Питер сам не замечает, как легко с губ слетают слова. Глаза Старка мгновенно округляются.  — Нет, послушай, ты пока еще плохо соображаешь из-за той дряни, которой тебя обкололи, — Тони переводит дух, — это похоже на Стокгольмский синдром, Питер, я поговорю с врачом, ты не…  — Нет, мистер Старк, это не синдром, все гораздо хуже, я люблю Вас… уже год как. Старк видит, как подрагивают губы Питера, как он сдерживает себя, чтобы не закричать, чувствует, как пальцы с нечеловеческой силой сжимают его собственную руку, и больше не может сопротивляться. К тому же, он почти что мертвецки пьян. Паркер чувствует на своей щеке шершавость чужих пальцев, инстинктивно вздрагивая и подаваясь навстречу, касаясь губ Старка своими, ощущая биение собственного сердца, позволяя прижимать себя за талию. Питер что-то неразборчиво хнычет, заставляя Тони углубить поцелуй, но как только влажный язык настойчиво проникает в его рот, в голове вдруг будто что-то перещелкивает, и ледяной страх заполняет нутро. Он резко отстраняется, упираясь ладонями в плечи Старка, отталкивает от себя, часто и неровно дышит, пытаясь успокоиться, но паника набирает силу. Старк понимает: теперь между ними невидимый барьер из травмирующих воспоминаний. Питер не может вытерпеть его прикосновений, а Тони не тиран, чтобы насильно принуждать его быть рядом, особенно после случившегося.  — Простите, я… я не могу, — лепечет Питер, шмыгая носом и опуская голову, — я Вас боюсь… мне трудно это объяснить, но я не могу… Мне жаль… Старк осторожно гладит его по плечу, успокаивая.  — Ты не должен извиняться, нет, тут только я прокололся, Питер, и это мне должно быть жаль, мне, слышишь? Питер поднимает на него поддернутый дымкой взгляд, долго не решаясь сказать то, что необходимо.  — Вы сказали, что сделаете все, чтоб я чувствовал себя лучше.  — И? — Старк заметно напрягается, ожидая чего-то неоднозначного, внимательно следя за пальцами Питера, нервно сминающими край больничной простыни. Тот опускает в пол сырые глаза, будто бы то, что он собирается сказать, причиняет ему невыносимую боль.  — Исчезните из моей жизни, — с сожалением проговаривает Питер, словно хочет на самом деле совсем другого. Тони мрачнеет, но не спорит — так действительно будет лучше. Он поднимается с постели, в последний раз проведя ладонью по мягким пушистым волосам, направляется к выходу с тяжелым сердцем и, слыша за спиной тихое: «Прощайте, мистер Старк», разворачивается в дверном проеме, пытаясь запечатлеть в памяти образ Питера.  — До встречи, Человек-паук. За Старком закрывается больничная дверь. Питер тяжело выдыхает, откидываясь на белоснежную подушку, ощущая всепоглощающую боль, разрывающую сердце. Добро пожаловать в чистилище