Город Жизни. "Ушастые Б-эшки".

Мы еще долго спорили о том, кто, как, где и во сколько будет встречаться. В итоге получилась целая система, которая затуманила даже мою светлую голову. Странные люди. Это эгоизм? Или лень пройти лишние триста метров? Я не знаю, честно. Но для себя я усвоила лишь ту часть плана, где говорилось обо мне, а там уж куда поведут. Я не особый любитель постигать азы "нифиганеделания", поэтому не прочь лишний раз пройтись. Но перспектива обойти весь город только для того, чтобы всех собрать, меня тоже не особо привлекала. Хотя я умолчала на этот счет. Из-за интереса. Если мы из школы ходим, как обкуренные еноты, то страшно представить, как мы будем гулять классом на каникулах. Мелкая дрожь прошлась по моему телу и я улыбнулась, ожидая "незабываемой прогулки". Кстати, об обкуренных енотах. Это вообще отдельная история. Точнее, истории. Но рассказывать все мне в падлу. Но и большинство из них я просто не помню. Головой об лед и - во-а-ля! Вы восхитительны, но ничего не помните. Наш последний день учебы в третьей четверти предвещал нытье, нытье и еще раз нытье. Пятница никогда не была хорошим днем. История, биология, русский язык и три урока технологии, что меня всегда и пугало по пятницам. Расписание скудное, и для предпоследнего дня на недели довольно сложное. Одна история чего стоит. Я тихо выдохнула, стараясь вспомнить все и вновь пережить эти моменты, в сотый, а может и в тысячный раз пересматривая тридцатисекундное видео, где мы валяемся дружной кучей на снегу, жалуясь на боль в голове, как будто плача, но мы смеялись, сидя на белом холодном мартовском покрывале и смеялись, смеялись, как-то невзначай, осторожно, а вроде бы и не нарочно толкая друг друга обратно в снег, поднимая друг друга, давая руку и, вместо того, чтобы, схватившись за нее, подняться, валим "спасителя" рядом с собой. И его возмущению нет предела. И это пробуждает улыбки, такие родные, согревающие душу. А там, на дороге, кто-то кого-то уже берет за руки и катит по снегу на объявлении о цирке, содранном мной со стен мужской раздевалки, пока не спалили. И опять смех. А что в этом мире может быть лучше, чем улыбка дорогих тебе людей? И ты так нечаянно толкаешь вперед девушку, усевшуюся на плакат, и она кубарем катится по земле, невзначай завертываясь, будто мороз пробрал все ее существо, в эту гладкую бумагу, с которой на тебя смотрит клоун. И та, кто помогала тебе тащить "живой" груз, закрывает ладонью лицо, и, смеясь, отворачивается. А ты напрыгиваешь на нее сзади с криками: "Я клоун!" Визжит, смеется, и мы обе падаем на снег, позволив себе эту минутную слабость. И там, ближе к школе, на кусочке ледяной глади, кто-то уже упал на спину, все также смеясь и безуспешно пытаясь подняться, а кто-то нашел себе опору в юношеских руках, что не позволили для девушки такой участи, старающиеся поднять и другую, скользя тяжелой обувью по льду, и будто наровясь навернуться самому, но они не падают, может, оттого, что места на льду не осталось, может, от мужской гордости, а может и потому, что рядом, тебе в поддержу, и прося помощи сама, еле держится на скользкой поверхности хрупкая женская плоть. Упадешь сам - и на нее еще навалишься. Хоть и опять улицу оглушит звонкий смех, все же будешь карать себя за боль и дискомфорт, что она извлекла от этого падения. И камера старого телефона, маневрируя между нами, запечатляет все, что сейчас происходит. Я тихо выдохнула, стараясь вспомнить все и вновь пережить эти моменты, в сотый, а может и в тысячный раз пересматривая тридцатисекундное видео, где мы... вместе.