По краю пропасти

Я ворвалась в городскую больницу, словно ураган, который никто не мог остановить. В нос сразу ударил противный запах лекарств, которые я дико не переносила, но это волновало не так сильно, как состояние любимой. У стойки я довольно резко спросила парня про номер палаты, в которой лежала Тутберидзе, но меня с сожалением оповестили, что операция ещё не закончилась. Пройдя куда-то дальше я еле сдерживала слёзы, замечая поникшую Диану и Этери-старшую, сидящих в помещении, названном залом ожидания. Я была на пределе, кровь ударяла в голову, заставляя совершать необдуманные поступки - я не знала, как добралась сюда живой и здоровой, к тому же, никого не убив. Энергия била через край, когда я подошла к знакомым лицам. Обе были помятые, расстроенные, что наводило на дурные мысли. — Что с ней?! - я крикнула на весь коридор, сама не замечая этого, когда маленькая девочка, вставая с дивана, бросилась мне на шею, заставляя обнять за тонкую талию. — Она в порядке? Скажи мне. — Да...я думаю, да. У неё аппендицит, - взрослая женщина нервно крутила обручальное кольцо на пальце, вздыхая и волнуясь за дочь, к которой, естественно, не подпускали и даже не давали взглянуть хоть одним глазком. — Господи... - я лишь сильнее сжала стройное молодое тельце в своих руках, но ослабила хватку, боясь сделать больно. — Малыш, ты как? - я обратилась к Дэвис, проводя по её светлым волосам. Она совсем как Этери... Тёплая, чуткая, любила мимолётные прикосновения. — Я испугалась, когда ей стало плохо, - её голос срывался, но слёзы блестели в уголках глаз, не думая стекать по розовым щекам. Она держалась, не позволяя никому увидеть свои переживания. Какая она сильная... Такая же, как мать. — И позвонила тебе, но... — Прости. Мы сидели молча, ожидая, когда врач выйдет из операционной и даст хоть незначительную информацию о родственнице. За час, проведённый здесь, я успела рассмотреть все декоративные вазы, каждую слезинку на креслах, оставшуюся грязным разводом по тёмно-синей ткани. Этери совсем не была похожа на мать, а вот Диана поразительно унаследовала лучшие черты своей: идеальная смуглая кожа без единого изъяна, по-дьявольски тёмные глаза, осиная талия. Я прижала её ближе, укладывая податливую голову себе на плечо, чтобы она отдохнула и привела нервы в порядок: девушка еле заметно пахла лавандой и ещё какими-то цветами, но это не было похоже на духи. — Устала? - я осторожно поцеловала её белые волосы, упиваясь волшебным ароматом, таким родным... Она невнятно стала отрицать, серьёзно, без намёка на шутку, задавая личный вопрос: — Кто вы с мамой? Я исподлобья глянула на Этери-старшую: она сидела достаточно далеко, чтобы не слышать нашу тихую беседу, копаясь у себя в мыслях, но если бы я немного повысила тон, то это точно привлекло бы её внимание. — Я не могу говорить об этом на всю больницу, - проблема со слухом девочки давала о себе знать, но Диана нашла выход из ситуации: она отпрянула от меня, раскрыла свой рюкзак и достала из него розовый блокнот размером примерно в половину офисного листа. Блондинка протянула его мне вместе с ручкой и смущённо улыбнулась. Я долго думала, что же написать. Всё-таки это дочь человека, которого я любила, поэтому портить с ней отношения мне катастрофически не хотелось. Спустя несколько минут на белом листе в линию было выведено: "Я не знаю, кто мы, но она для меня - край пропасти. Потому что в любой момент можно забыться, и если в неё упасть - точно не вернуться". Эти слова были странными, по-своему лиричными и душевными. Читая их, Дэвис отложила записную книжку и крепко обняла меня, принимая такие "неправильные" отношения. Послышалось открытие двери - хирург вышел из операционной, ни на секунду не давая заглянуть в помещение. Лысый мужчина со шрамом на пол-лица с лёгкостью выдохнул. Или же это безысходность? На его руках были медицинские перчатки, по которым тонкими струйками бежала густая красная жидкость, а некоторые её капли разбивались о стерильный пол. Внезапно к горлу подкатила тошнота, из-за чего я развернулась, скрываясь от ужасного вида крови, оставляя разговор с врачом другим женщинам четы Тутберидзе. — Какие новости? - мама Этери обратилась к мужчине. Он на минуту замешкался, но уверенно ответил, что всё отлично, и дорогая очнётся через несколько часов. Теперь, когда я не боялась за её жизнь, ожидание стало не таким напряжённым. Всё это время мы с Дианой смотрели фотки с моего смартфона, комментировали их, но иногда, если попадались снимки Этери, - а ими, поверьте, было заполнено семьдесят процентов моей галереи - щёки наливались краской, выдавая моё стеснение. Я часто фокусировала камеру на женщине, пока она не видела, так что в любой день могла любоваться прекрасным лицом, очерченым контурным светом. Единственным плюсом была, разве что, уверенность в тихом времяпрепровождении, ведь, зная тренера, она любила повысить тон на пару октав. Я улыбнулась своим размышлениям, листая дальше.

***

Из палаты под номером шесть с недовольным грозым лицом вышла мать Этери Георгиевны. Она рявкнула, приказывая Диане идти за ней, а та не хотела потом испытать возмездие бабушки, так что тихо двигалась вперёд. Девчушка прошептала мне на ухо, чтобы я осталась с её мамой и не уезжала, на что я согласно кивнула. Натянутые отношения двух женщин никогда не являлись чем-то секретным, но то, что могло произойти при таких обстоятельствах, сохранялось тайной, покрытой мраком. Я дважды постучала костяшками по деревянной двери, нерешительно ступая на территорию пациентки. Светло, даже слишком. — Можно? - в ответ лишь пустые карие глаза. Любимая судорожно прикрывала раздетые участки своего тела тонким одеялом - то ли стеснялась непрошенного гостя, то ли хотела спрятаться от холода московской больницы. Она перевела взгляд на окно, из которого бил яркий солнечный свет, отворачиваясь от меня. Всё ещё злилась? Обижалась? — Этери, что случилось? — Всего-навсего аппендицит, - она сделала неудачную попытку сойти с темы, отмахнувшись. — С каждым бывает. Я села рядом, на край мягкой кровати, отрывая намертво вцепившуюся в белую ткань руку, но женщина напряглась. Когда ей стали отвратительны мои прикосновения? Я отогнула край её защитного пледа, осматривая недавно наложенную на шрам повязку. Секундой позже я уже невесомо касалась губами её дрожащей кожи на животе, хотя она усердно твердила, что из-за обезболивающего ничего не чувствовала. Главным было не физическое наслаждение, а то, что она испытывала, когда видела, как я упоительно прикрывала глаза, пробуя на вкус смуглое тело. Я хотела убрать с неё аромат медикаментов и спирта: он совершенно не подходил образу тренера, которая предпочитала восточно-пудровые взрослые запахи. — Я не люблю насилие, Жень. Мне было...страшно? - я видела нежность и любовь в выражении её лица. Но с ней на равных сражался страх, который не давал мне покоя. Боялась ли она, что я причиню ей боль? Никогда. Она заслуживала того, чтобы целый мир пал к её ногам. — Я не буду стоять и смотреть, как насилуют мою женщину, - откровенно призналась я, обратно укрывая Тутберидзе, дабы та не простудилась. Разговоры о Загитовой давались мне трудно, ибо вызывали не то омерзение, не то дикую панику. — Да что ты несёшь? Она бы не смогла, - Этери непонимающе нахмурилась, приводя свои доводы, что всё прошло бы нормально и без моего оперативного вмешательства. — Алина? Не смогла? Да она дважды хотела убить меня! - фраза случайно вылетела в порыве возмущения, но когда я осознала сказанное, то обессиленно провела ранее эмоционально жестикулировавшими руками по горячему лицу, переходя на чёрные волосы. Они скользили сквозь пальцы, как сухой береговой песок. — Она больная, Этери. Психушка по ней плачет. Когда я потеряла память... До этого она напала на меня. Просто взяла и пришла ко мне домой... Блондинка, наблюдая моё состояние, переплела наши пальцы, побуждая продолжить рассказ. Так был прожит ещё один обычный день, а ближе к вечеру к пациентке пришла заботливая дочь. Дианка принесла некоторые вещи, одежду и книгу, которую Тутберидзе, оказалось, забросила на середине, за что и получила выговор от меня. Слова той гадалки оказались правдой, и всё снова шло своим чередом после разбора полётов. Через неделю тренера выписали с условием, что она не будет перегружать себя. Но Этери Георгиевна не была бы собой, не выйди на лёд сразу же после больницы. На моё шипение по этому поводу она отвечала кратко: "Иди-иди, Медведева, не мешай, тройной аксель делай", за что потом получала дома, когда после поцелуев кружилась голова. Оставалась одна проблема - нестабильная Алина, ожидание активных действий которой вводило в тревожное состояние. Из-за каждого угла я ждала её, в каждой комнате, но, вот беда, чем дольше её не было, тем сильнее я изводила себя.