Пять первых поцелуев

*** Малфой сбежал. Подло слинял, сбросив Гарри, как ненужный груз, возле его дома и шепнув на прощание: «До завтра». А сам нырнул в очередную аппарационную воронку. (И как не расщепился до сих пор от таких скоропалительных прыжков?) Гарри даже в какой-то момент засомневался: был ли на самом деле этот поход в зоопарк или ему попросту пригрезились на жарком августовском солнце и террариум, и карусель и мороженое… Тело медленно расставалось с памятью о чужой близости и снова начинало осознавать собственную ущербность, выщербленность, неполноту. Он чувствовал себя старым полупустым стаканом с безжалостно откусанным кем-то краем. Зубастый хорек Малфой отхватил клочок поттеровской души и исчез со своим смешным трофеем, а в прореху до сих пор почему-то сквозило. «Ненавижу!» — подумал Гарри и машинально коснулся пальцами губ, которые все еще хранили вкус сегодняшних поцелуев. Тело откликнулось сладким ознобом. Давно… как давно всё было! «Драко!» Кажется, даже слух Поттера отвык от звучания этого имени. Столько никому не нужных лет. Столько тишины. «Драко!» Кажется, настало время вспомнить все. Собственно, тем он и занимался в последующие сутки: заново привыкал к давно забытому имени. «Драко», — говорил он в гулкой тишине своего заполненного одиночеством дома. «Драко…» — выдыхал он в исходящую ароматным паром утреннюю кружку горячего черного кофе. «Драко!» — кричал он шепотом, завернув за стеллаж с какими-то очередными штушами-кутушами, чтобы просто проверить: вздрогнет ли – уже почти привычно – обалдевшее от перемен сердце. Сердце вздрагивало да так, что каждый раз приходилось заново учиться дышать. Джордж, коллега и компаньон, смотрел странно, но, вопреки собственной привычке лезть в чужую жизнь с бодрой невинностью молодого взрывопотама, не задавал ни одного вопроса. Гарри был ему за это искренне благодарен. И без чужого участия пережить тот день оказалось не самой простой задачей. К вечеру количество «Драко» в крови стало зашкаливать. — Можно я уйду пораньше? – спросил Гарри у непривычно тактичного Джорджа. — Валяй, — небрежно махнул тот рукой, — все равно толку от тебя сегодня… Дома легче не стало. — Он не придет, — ехидно заметила тишина. — Он не придет, — вздохнул за окном ветер. – Ты что, дурак? — Он не придет, — мерзко скрипнул половицей пол. — Он… он… он… — стучало в висках. — Драко! – привычно шепнуло сердце. Черт бы тебя побрал, Малфой! — Малфой! – тут же отозвалась входная дверь. — Поттер! – донеслось снизу. Гарри настолько уже разуверился во всем на свете, что даже не среагировал на эти звуки, явно напоминающие галлюцинацию. Лежать на кровати, уткнувшись лицом в покрывало и положив на голову подушку, казалось наилучшим выходом из положения. — Поттер, ты вконец обнаглел! — это уже напоминало самый настоящий злобный рык. Над самым поттеровским ухом. Слышно было отлично — даже сквозь подушку. Гарри не поверил своим ушам. А потом глазам. (Он ждал так долго, что уже мог не верить чему угодно: глазам, ушам, носу, пальцам…) Руки намертво вцепились в малфоевские плечи, обтянутые белоснежной рубашкой, пахнущей дорогим одеколоном (лимон и хвоя – некоторые вещи остаются неизменными). Он мог не поверить чему угодно, только не своему взбесившемуся сердцу, когда Малфой сказал: — Гарри. — Сволочь! – выдохнул сквозь зубы Поттер, опрокидывая Малфоя на кровать и нависая сверху над поверженным навзничь бывшим врагом. — От сволочи и слышу, — не остался в долгу Малфой. («Драко!») — Ты бросил меня вчера. — Ты это заслужил. — Я… Кто там сказал: «Прошлое – прошлому»? Их прошлое никуда не желало уходить: сидело рядом на самом краю постели и плотоядно улыбалось всей своей зубастой акульей пастью. Он это заслужил. Но… — Ты так и будешь теперь появляться и исчезать, словно к тебе применили какое-нибудь Мерцательное заклятие? Малфой сделал вид, что думает. «Ключевые слова в этой фразе «сделал вид», — понял Гарри. — На самом деле он уже все решил. И сейчас либо исчезнет навсегда, либо останется». — Не изображай столь активную работу мысли, Поттер, — усмехнулся Малфой. – Тебе не идет. Гарри рассудил, что это и есть ответ, и что теперь можно трактовать этот ответ в свою пользу. — Тогда и ты ничего не изображай со мной… Драко. Их губы встретились – точно на полпути. Потому что не могли не встретиться. Потому что есть на свете такая штука, как Судьба. Они очень долго шли друг к другу: шесть бесконечных лет. («Когда-нибудь, — успел подумать Гарри, почти уплывая на волнах пронзительно-ярких ощущений, — я подсчитаю с точностью годы, месяцы, дни и даже минуты, которые провел без тебя… Драко».) Потом все мысли ушли. Но слово «Драко» осталось горчить на губах самым волшебным из тайных зелий. Профессору Снейпу и не снилось! Потом он поймал на язык выдох: «Гарри!» Потом… Руки подогнулись, и Поттер рухнул на Малфоя («Драко!»), а мир рухнул на Поттера – и это было справедливо. Все произошедшее следом контуженный этим падением Гарри воспринимал какими-то странными урывками: нетерпеливые пальцы, рвущие с тела одежду, отрывающие пуговицы на белоснежной рубашке (чьи пальцы? чья одежда? – подробности ускользали), стремительно летящие куда-то вдаль элегантные брюки и драные джинсы, горячая выпуклость под нетерпеливой рукою, губы – везде – где можно и где… теперь уже, кажется, тоже можно, дрожь, сплавляющая два тела воедино, смывающая все волна желания и внезапная боль, прогоняющая желание прочь (Сука, Малфой! Снова сверху! Ну, погоди, придет час…), и опять – медленно-медленно — откуда-то изнутри, горячо и властно, до тех пор, пока Вселенная не взорвалась отчаянным криком: «Дра-а-ако!» И бездна не ответила ей задыхающимся, каким-то припадочным шепотом: «Га-а-арри!» Последовавший за этим поцелуй был самым прекрасным в жизни Поттера, если бы тот когда-нибудь решил провести специальный конкурс среди всех поцелуев, которые ПОСЛЕ. Медленно-медленно, почти не касаясь губами, только одним дыханием скользя вдоль контура полуоткрытого рта, словно даже и не язык, а душа на самом кончике языка… (Гарри улыбнулся, почувствовав, что внезапно впал в поэтические метафоры. Впрочем, Малфой всегда действовал на него несколько странно.) Вот, кстати: после бурного секса с Джинни ему всегда хотелось спать («Отвернуться к стенке и захрапеть», — со змеиной доброжелательностью комментировала возлюбленная), а сейчас… сейчас ему хотелось разговаривать. — Почему ты все-таки вернулся, Малфой? Говорить по-прежнему «Малфой», когда означенный «Малфой» только что был с тобой и в тебе в самом прямом смысле этого слова, когда его липкая сперма все еще неуютно стекает по ложбинке ягодиц, когда твоя рука задумчиво теребит розовый, чуть припухший сосок этого самого «Малфоя», а твое дыхание взбивает легкие волосы на его вспотевшем виске… ну… это оказалось невероятно правильно. И возбуждающе. Хотя секса больше не хотелось. (Или временно не моглось.) А хотелось просто поговорить. Гарри с каким-то искренним удивлением подумал, что, похоже, скучал по разговорам с Малфоем едва ли не больше, чем по близости с ним. — Так почему ты все-таки вернулся? Малфой вздохнул, потянулся с хищной грацией худой помоечной кошки, на миг ткнулся губами в поттеровское плечо. — Хотел дать тебе еще один шанс. — Теперь уйдешь? — Куда я от тебя уйду, Поттер? Хватит уже… бегать. Гарри поёжился. Были воспоминания, которые ему пока что не хотелось вытаскивать из пыльных чуланов памяти. А вот сегодняшний день, напротив, настойчиво требовал разъяснения. — Почему ты меня не сдал, Малфой? Ну тогда, когда мы встретились у Кингсли? Ты ведь продажная журналюга. У тебя в жизни не было ничего святого. Малфой хмыкнул. — Умеешь ты подбирать слова, Поттер. Так, чтоб побольнее. — Да и ты тоже в этом деле не промах, Малфой! – на всякий случай Гарри поплотнее притянул любовника к себе и зафиксировал жестким, вполне себе хозяйским захватом. Мало ли что может взбрести в голову обиженному Хорьку? («Драко…») – Я твои статьи все эти годы, знаешь, как внимательно читал? Ты пленных не берешь. — Читал, значит… А вообще, представь себе, работа такая, — спокойно откликнулся Малфой, даже не делая попытки освободиться. – Жрать, как говорится, захочешь… — Ты? Из-за денег? – не поверил Гарри. – Брось! Что, папенька внезапно снял единственного наследничка с довольствия? — Само собой. Хорошо хоть с фамильного гобелена не выжег. Так, словами ограничился. Как узнал о моей ориентации… нетрадиционной, так и ограничился. Звучало коротко: «Малфой не может быть геем. Ты мне больше не сын!» Папенька у меня, знаешь ли… тоже мастер художественного слова. Нашел какого-то троюродного кузена и сделал его наследником по всем магическим законам. Гарри представил разговор отца и сына – и его слегка передернуло. Некоторые вещи не меняются. Странно, что в прессу о скандале в благородном семействе не просочилось ни строчки. — А-а... а почему не выжег-то? Насколько я представляю твоего отца, вряд ли его удержали сентиментальные соображения. — Шантаж его удержал, — довольно хмыкнул… Драко. – Самый вульгарный шантаж. Пообещал напечатать кое-что о его славном прошлом. Меня же Рита в «Пророк» именно с этой целью и взяла: очень хотелось побольше жареного из личной жизни Малфоев. Обломалась. Представив жесточайшее разочарование Риты Скитер, которая «обломалась», Гарри довольно хмыкнул и, не удержавшись, чмокнул Малфоя между белесых бровей. Просто так, потому что мог. Имел полное право. — Слушай… Ну, с отцом это как раз понятно: фамильный гобелен и все такое. Шантаж – штука серьезная. А меня все-таки почему не сдал? «Поттер – гей», «Откровения бывшего героя». Гарри отчетливо вспомнил ужас, запустивший в него свои склизкие щупальца на следующее утро после той, первой встречи с Малфоем. И газету, спертую у миссис Филдинг. Малфой устало вздохнул. — Понимаешь ли, может, герои и бывают бывшими, а дураки – точно нет. Поттер, я не торгую своей… Гарри замер, ожидая окончания фразы. «Душой»? «Памятью»?.. «Любовью»? Кто я для тебя, Малфой? — …личной жизнью. Упс! Ну, все равно, спасибо. Это гораздо лучше, чем ничего. — Спасибо. — Да не за что. — А почему именно журналистика? У тебя ведь, насколько я помню, большие успехи по зельеварению намечались… Снейп хвалил. Да и Слагхорн в последний год… приблизил. — Поттер, ты постановление Визенгамота об условиях амнистии бывших Пожирателей внимательно читал? Пункт об ограничении в гражданских правах и запрете на профессии видел? Точно, я и забыл, что ты не очень хорошо умеешь читать… Кто бы подпустил бывшего приспешника Волдеморта к варке зелий? Да еще и с дипломом у меня… не срослось. Гарри помрачнел. В том, что «не срослось с дипломом» имелась и его доля вины. — Да ладно, Поттер, — Драко успокаивающе похлопал его по бедру. – Все обошлось в конце концов. А вот ты почему так бездарно просрал свое блестящее будущее? Мог бы стать аврором, как твой Уизли. Или спортсменом, как твоя… рыжая. Гарри очень хотелось послать дотошного Малфоя далеко и конкретно, но, во-первых, честность всегда казалось ему штукой взаимной, а во-вторых, именно в этот момент пальцы Драко начали рассеянно выписывать вензеля в нижней части поттеровского живота, покрытого засохшей спермой. (На Очищающие сил у них как-то не хватило.) Зато теперь… Пальцы Малфоя отвлекали. Увлекали. По правде сказать, совсем туманили оставшиеся мозги. — Мне ничего не хотелось тогда, Малфой. Навоевался я, кажется, на всю оставшуюся жизнь. До сих пор кошмары снятся. А квиддич… Иногда мы просто вырастаем из своего детства. Думаю, ты знаешь. Джордж искал компаньона в магазинчик. Они с Гермионой поженились…. Ну и… Джинни только все время пилила. Мне кажется, я не оправдал ее надежд. Говорить о Джинни, валяясь в постели с голым Малфоем, было ужасно неправильно, и Гарри замолчал. Тем более, что рука проклятого Малфоя спускалась все ниже и ниже. — Самое главное, – очень спокойно заметил Драко, нависая над Поттером и заглядывая ему в глаза, — что ты и своих-то надежд не оправдал. — А твоих? – неизвестно зачем вдруг спросил Гарри. Какое ему было дело до малфоевских надежд? — А моих… — кровожадно улыбнулся Драко. – Вот сейчас и узнаем! Несмотря на предыдущий нелегкий разговор, на губах Гарри проступила ответная улыбка. — Узнаем, — согласился он, чувствуя бедром, что намерения Малфоя серьезны, как никогда. – Только, знаешь, придется на сей раз тебе побыть снизу. А то я второй раз подряд не потяну. — Не вопрос! – Малфой перевернулся на спину и развел колени, а улыбку, игравшую на его губах, хотелось назвать совершенно… ладно, провокационной. И от этого откровенного предложения у Гарри напрочь снесло последние остатки самообладания. — Все для тебя, Поттер, Все для тебя. Почему-то ужасно хотелось верить, что это правда. * * * «Честное слово, я думал профессора Слагхорна жахнет инсульт. Еще бы! Зайти в свой собственную лабораторию и обнаружить на своем собственном столе целующихся взасос Поттера и Малфоя! Зрелище не для слабонервных. Впрочем, он нашел в себе силы максимально вежливо спросить: — Господа, я вам не мешаю? Черт! Представляю на его месте Снейпа! Мы разлетелись в разные стороны, как будто по нам врезали особо модифицированным, усиленным Депульсо. Самое трудное оказалось заставить себя оторвать пальцы от мантии Драко. Драко… Почему-то он вдруг прекратил быть Малфоем и стал просто Драко. После одного поцелуя. И это казалось неправильным. Я ничего подобного не хотел. Или хотел? В полном душевном раздрае я рванул мимо Слагхорна, который даже не пытался меня задержать, оставив Малфоя одного оправдываться и разгребать неприятности. Довольно трусливо с моей стороны. Ну и плевать! Самое смешное, что отработку мне простили. Хорошо быть Избранным Героем в коллекции профессора Слагхорна. Не знаю уж, чем ситуация с поцелуем обернулась для Малфоя, и, по правде сказать, знать не хочу. Он свое, по-любому, заслужил. Черт! Черт! Оказывается, все это время я мечтал о Малфое. В последовавшие за сим странным открытием дни я пытался утрамбовать в своей голове кучу самых противоречивых мыслей. Пришлось даже составить мысленный список. (Пергаменту я подобное ни за что бы не доверил. Мало ли…) Первым пунктом в этом списке значилось (максимально крупными буквами) «Я НЕ ГЕЙ!!!» Вторым и третьим – то же самое, но уже буквами нормального размера. (Как-то так: «Я не гей!!!») Четвертым: «Я люблю Джинни». Сначала там стоял восклицательный знак. Потом, на пятом пункте, он сам собой сменился на вопросительный. Шестым: «У нас с Джинни потрясающий секс. Она меня возбуждает». Седьмым: «Мне никогда не нравились парни». Восьмым: «Я был влюблен в Чжоу». Девятым: «Я не могу хотеть Малфоя». (Многоточие? Вопросительный знак?) И последним: «Его поцелуи сводят меня с ума. Даже теперь, когда я точно знаю, кто именно меня целует». Топ-10. Ничего не скажешь. Пергамент бы сгорел от стыда. А я так вроде бы и ничего, продолжал как-то существовать. Правда, с некоторых пор у меня появилась свежая навязчивая идея: не видеть Малфоя. А у Малфоя, похоже, была навязчивая идея прямо противоположного толка: достать Гарри Поттера. Он попадался мне везде: на лестницах, в переходах, на школьном дворе, в Большом зале, в библиотеке. И уж, само собой, на совместных парах. И если я изо всех сил старался свести наше пребывание на одной территории к строго необходимому минимуму, то он при каждом удобном случае задерживался, подходил поближе, бросал странные взгляды. Рон даже предложил устроить ему «темную». В конце концов, после трагедии с Крэббом в Выручай-комнате отношения Малфоя с оставшимся в живых «телохранителем», по-видимому, уже не могли стать прежними, и в новом учебном году Хорек повсюду таскался один. Да и никому не было ровно никакого дела до Его Бывшего Слизеринского Величества. Никому, кроме меня. Я, как мог, урезонил разошедшегося Рона и стал думать о странном поведении Малфоя. Ну хорошо. Положим, переодевшись на Хэллоуин в карнавальный костюм, он отомстил своему бывшему врагу (то есть мне), доказав его (мою) полную несостоятельность в любовных делах. Положим, в кабинете Слагхорна имел место странный рецидив, еще больше унизивший Гарри Поттера и растоптавший его мужское самолюбие. Тогда уже на следующий день весь Хогвартс должен был гудеть от намеков и слухов по поводу моей нетрадиционной ориентации. Благо, доказательства у Малфоя имелись – закачаешься. А он молчал. Только смотрел… странно. Как будто хотел продолжить начатый однажды разговор. И не решался. И это выглядело сущей чепухой. Потому что никаких разговоров между мной и Малфоем сроду не водилось. Так, несколько слов. И поцелуи. («Меня ты никогда не забудешь… никогда не забудешь… никогда…») — Порой мне кажется, – мрачно заметила однажды Гермиона, — что ты вынырнул из одного сумасшествия, чтобы плавно занырнуть в другое. Вот где ты сейчас, по-твоему, находишься? Гарри, может, все-таки зайдешь к мадам Помфри? Джинни со мной не разговаривала. А я… Что я мог объяснить ей, если ничего не мог объяснить себе? А целовать Джинни в тот момент, когда на губах все еще странным образом ощущалась память о поцелуе Малфоя, представлялось мне страшно неправильным. Я и сам все чаще начинал задумываться о походе к мадам Помфри. Или к целителям в Мунго… Или к… К черту. Если бы я знал хотя бы направление! Но пока моя больная голова просто не давала покоя ногам, и я наматывал круги вокруг Хогвартса, по возможности стараясь избегать людных мест. А безлюдными чаще всего остаются руины. Люди не любят, когда им напоминают о боли и смерти. О том, что Серая Госпожа опять обошла тебя стороной, а другого вот – нет, случайно задела полой своего плаща. Хуже всего был стадион для квиддича. Вроде бы, чего там? Трибуны да кольца. Но именно на них до сих пор не могли наскрести денег. Требовалось, в первую очередь, отреставрировать само здание Хога, а все остальное… «Как-нибудь потом, — говорили нам. – Вы же понимаете…» Мы понимали. И держались от стадиона подальше. Все, кроме Гарри Поттера. В последнее время я полюбил приходить сюда. Садился посреди разрухи и запустения на чудом уцелевший кусочек западной трибуны и вспоминал. Поначалу делалось слегка не по себе. Почему-то обгорелый и разломанный каркас стадиона напоминал скелет какого-то древнего чудовища, например, огромного дракона. Говорят, древние драконы были не чета нынешним. Я все порывался спросить об этом у Чарли, но гонять сову в Румынию по такому пустяку казалось глупостью, а задать свой вопрос во время редких семейных сборищ в Норе почему-то забывал. Ну… Дракон или не дракон, а мы с чудовищем прекрасно подходили друг другу: у него была сожжена плоть, у меня… душа? память? сердце? Иногда мне казалось, что он тихо вздыхает и что-то шепчет мне на давно утерянном, мертвом языке. Иногда мне казалось, что я здесь не один. Но это были только иллюзии. А в тот день… Впервые выпал снег. Подумаешь! Конец ноября – и снег. Все сразу стало выглядеть абсолютно по-другому. Словно кто-то решил, наконец, навести порядок, взмахнуть пару раз волшебной палочкой, применить Очищающие… Только я почему-то подумал, что он схалявил, как Рон, когда пытается делать уборку у себя в комнате: грязные носки – под кровать, футболку – под подушку, огрызок яблока – в сундук, пятно от пива на стене завесить новым плакатом «Пушек» — красота! Так и здесь: кинули сверху белоснежную простыню, а что под нею… Чуть отдернешь краешек – а там все те же грязь и чернота. На «моей» трибуне (привык я как-то, что это моя трибуна) чернота приобрела вполне конкретные очертания человеческой фигуры. Там, где обычно я выгуливал свое одиночество, сидел кто-то другой. Мне сразу захотелось развернуться и уйти прочь. А потом я подумал: «Какого хрена!» Это мой стадион, моя трибуна и мой ископаемый дракон. Пусть уходит незваный пришелец. Нечего! Все гуляют в Хогсмите, а он что, самый уникальный? Или самый наглый? Зимнее полдневное солнце чуть-чуть, но все-таки грело щеки, яркий белый снег слепил глаза и бликовал на стеклах моих несчастных очков. Но этого человека я узнал бы даже с закрытыми глазами. По светлым непокрытым волосам. По серо-зеленой полоске слизеринского шарфа. По знакомой сутулости плеч. По сумасшедшей барабанной дрожи, которой осчастливило меня мое глупое сердце. Вот при чем тут, Мерлина ради, сердце? Я подошел почти вплотную, когда он сказал, не оборачивая головы: — Поттер. Просто констатируя факт. Будто тоже почувствовал мое приближение. (Сердцем? Фу!) Спиной. — Малфой. Говорить: «Вали отсюда, это моя трибуна», — показалось ужасно, по-детски глупым. Похоже, мы уже выросли из подобного стиля выяснения отношений. Я просто смахнул снег и сел рядом. — Часто сюда приходишь? – вдруг спросил Малфой. Очень просто спросил, точно мы и вправду могли с ним вот так, сидя плечом к плечу, рассуждать об обыденных вещах. — Почти каждый день, — отозвался я. – Мне тут хорошо почему-то. Он посмотрел с интересом. — И я – почти каждый день. Странно, что мы до сих пор не пересеклись. — Странно, — согласился я. Словно между нами в последнее время происходило хоть что-то не странное. Мне хотелось задать ему тысячу вопросов. Может быть, тысячу один. Но я не знал, с какого начать. Вопросы теснились на языке, мешая друг другу, как глупые первокурсники перед Распределяющей шляпой. А в это время Малфой взял да и спросил, просто так, без всяких своих привычных малфоевских ужимок и многозначительных гримас: — Поттер, ты меня ненавидишь? От неожиданности я даже подавился морозным воздухом: — Странный вопрос, Малфой. — Ничего не странный. Он подтянул повыше свой слизеринский шарф, будто попытался скрыться за маской, так что видны стали только глаза. Но ничего у него не вышло: глаза-то и выдавали. Они смотрели странно серьезно, почти зло, точно ему действительно был важен ответ. Я задумался, прислушиваясь к себе, к окружающей тишине, и ответил абсолютно честно (ну не умею я врать, так и не научился): — Нет, не ненавижу. У меня было к нему столько вопросов! Я не задал ни одного. Почему-то он напомнил мне воробья. Вылинявшего на солнце и досиня издрогшего воробья, с встопорщенными на затылке белесыми перьями, острым клювом и серыми тревожными глазами. Во мне шевельнулось, поднялось и накрыло с головой что-то совершенно чудовищное, сбивающее с ног, горячее, неукротимое. Нежность. Такая сумасшедшая нежность, какой я, пожалуй, не ощущал ни разу в жизни. Мне захотелось вернуть живой цвет его бледным щекам, блеск глазам, увидеть, как порозовеют бледные тонкие губы. Губы… Я вытряхнул его из шарфа, сгреб за укутанные пижонской зимней мантией плечи, прижал к себе. Он не сопротивлялся, не выставлял, как шипы, острые локти, не пытался сказать привычную колючую малфоевскую гадость. Губы его и вправду были, точно две ледышки. Я дохнул на них, как на замерзшее стекло, пытаясь хоть немного растопить лед. Потом просто прижался губами: ни на чем не настаивая, ни к чему не принуждая, словно говоря: «Я здесь, с тобой. Ты не один». Сам не знаю, откуда у меня вдруг взялась внезапная уверенность, что именно это ему сейчас и требовалось. Губы раскрылись мне навстречу, приглашая, впуская… улыбаясь в мой осторожный поцелуй. И я чуть не сдох от благодарности и какого-то странного облегчения, сцеловывая с них эту улыбку. Все, что годами копилось между нами: бесконечные «почему?», и решительные «невозможно!», не заданные вопросы, не выслушанные объяснения – все растворилось, смытое талыми водами самого чистого на свете поцелуя. Не только малфоевский лед исчез под напором внезапного тепла — мы растаяли оба. И превратились… Кажется, во что-то совсем новое. Чему даже еще не придумали имени. В тот миг мне почудилось, что мы можем просто взлететь – без всякой вспомогательной магии. Что думал об этом Малфой я так до сих пор и не знаю. Мы больше никогда не обсуждали тот день, проведенный нами на полуразрушенных трибунах бывшего квиддичного стадиона: уже не враги, еще не друзья и даже не любовники. Мы вообще в тот день больше не говорили. Просто, когда начало темнеть, встали и пошли к замку. Не касаясь друг друга ничем, кроме рукавов мантий. Ни о чем не договариваясь. Ничего не ища. Мы просто шли к замку…»