Пять первых поцелуев

*** — Гарри, что случилось? Третий раз за день! Гарри давно бы взвыл от ненависти или же кого-нибудь от души покусал, если бы не был так счастлив. Началось все с Гермионы, которая с утра пораньше решила зачем-то заглянуть в «Волшебные вредилки» и поговорить по душам со своим лучшим другом. Гарри даже знал, о чем именно она станет говорить. О том, что пора прекратить эту детскую ссору с Джинни, что размолвки встречаются у любой любящей пары, что свадьба – дело непростое, но что обязательно надо бороться. («Бороться и искать, найти и не сдаваться!» — хихикнул про себя Гарри, некстати вспомнив цитату из какого-то известного маггловского поэта.) «Я уже нашел, Гермиона. И я не сдамся». Разговор, как водится, вышел пустым и муторным. Гарри даже не знал: рад он или нет, что Джинни не озвучила друзьям настоящую причину их размолвки. Кажется, фраза: «Гермиона, я – гей», — прекрасно урегулировала бы все проблемы. Только… сам он еще не был готов говорить об этом. Ни с кем, включая лучших друзей. Потому что сначала его ориентация являлась только его личным делом. А теперь появился Малфой. Драко. Гарри терпеливо слушал монолог подруги – и улыбался светлой, абсолютно счастливой улыбкой. Драко! За что и заработал то самое, первое: — Гарри, что случилось? Не получив внятного ответа, Гермиона временно отступила, прислав Рона. Рон не был склонен к дипломатическим реверансам. Фраза: «Гарри, что случилось?» — прозвучала почти с порога. Гарри ответил, что у него все в порядке, и Рону ничего не осталось, кроме как удалиться. Третьим стал Джордж. Гарри собрал в кулак все свое терпение, а потом ответил спокойно и сдержанно: — Я просто счастлив. Неужели так трудно в такое поверить? Он был счастлив и в этот день, и семь дней спустя. То есть уже восемь дней. (Если считать с той самой первой совместной ночи.) Или девять. (С похода в зоопарк.) Или даже десять. (С памятной встречи в приемной Кингсли. Потому что при мысли, будто Малфой тогда мог уйти на пять минут раньше или сам Гарри прийти на десять минут позже, Поттера охватывала неконтролируемая дрожь натурального ужаса.) Как-то так вышло, что Малфой тихой сапой прокрался в его жизнь и уютно устроился в ней, свернувшись клубком. Гарри был счастлив, занимаясь с ним любовью или же просто бездуховно трахаясь на кухонном столе. Он был счастлив их полночными разговорами о важных вещах и утренними — ни о чем. Он был счастлив, когда утром обнаруживал рядом со своей кроватью сброшенные на пол безобразной кучей изысканные малфоевские шмотки от модных дизайнеров. Он был счастлив слышать, как Малфой, безбожно фальшивя, поет в душе. И как, кончая, выдыхает: «Гарри!». И как слегка похрапывает, приткнувшись под утро своими костями к поттеровскому теплому боку. Он просто был счастлив. Он был счастлив, когда утром провожал Малфоя на работу (и они долго целовались в прихожей, словно чокнутые молодожены). И когда собирался на работу сам (сегодня магазин открывал Джордж, и имелась возможность прийти попозже). И когда вышел на крыльцо и сладко потянулся, хрупнув всеми косточками своего до неприличия разнеженного тела. И когда взял в руки валяющийся на ступеньках дурацкий «Ежедневный пророк», который давным-давно не выписывал. (Даже подумал, что, видно, какая-то идиотская сова перепутала его дом с домом миссис Филдинг, подкинув на крыльцо чужую газету.) А потом его взгляд зацепился за буквы на первой полосе и за огромную колдографию, украшавшую первую страницу. И счастье кончилось. Он снова открыл дверь. (Возвращаться – плохая примета.) Зачем-то прошел на кухню. Зачем-то поставил на огонь чайник. (Малфой любил свежезаваренный чай с бергамотом.) Вымыл огурец, помидор и сладкий перец – и забыл их в раковине. (Неожиданно Малфой оказался большим поклонником такой вот простой кухни: овощи, немного соли, чуток сахара, сбрызнуть соком лимона и добавить оливкового масла. Ах да! И зелень! Как можно больше зелени!) Гарри полез в холодильник за зеленью и так ее и не достал. Просто сел на стул и закрыл лицо руками. Какая теперь разница, что за пищу любит Малфой? Какая теперь разница: завтрак, обед, ужин? Если… Если… Этого Гарри не мог сказать даже самому себе. Перед ним лежала газета, на первой странице которой любимый герой магической Британии, Победитель Волдеморта, Гарри Поттер на крыльце своего дома прижимался губами к губам обнимающего его Драко Малфоя. А по верху шел заголовок: «Я трахнул Гарри Поттера (откровения бывшего врага)». Когда Гарри впоследствии пытался вспомнить этот страшный день, больше всех прочих «как» и «почему» ему не давал покоя один вопрос: «Как вышло, что я все-таки не умер?» Потому что боль в сердце не была чем-то придуманным, чем-то из области красивых слов – она была глухая, черная, живая, стискивала нагло и зло, впивалась зубами и когтями, рвала на части, а потом отползала куда-то вглубь, чтобы затаиться на время. «Если сердце болит – значит оно есть», — вспомнил Гарри любимую присказку Гермионы. И подумал, до крови прикусив губу: «Правда? Лучше бы у меня не было сердца». Он так и просидел целый день на кухне, словно проклятая газета намертво приклеилась к поверхности старого деревянного стола. Не реагировал на бьющихся в окно сов, на периодически возникающих под дверями коттеджа людей (друзья? любопытные? пресса? – ему было все равно, он никого не хотел видеть), намертво запечатал камин. Некоторое разнообразие в жизнь вносили походы в туалет (физиология то и дело норовила напомнить о себе даже в самый трагически-переживательный момент). Есть он не хотел. Про чайник на плите вспомнил только, когда откровенно завоняло горелым и попер черный дым. От дыма помогли Заклятия очищения воздуха и парочка хозяйственных заклинаний из арсенала Молли Уизли. От сердца – завалявшийся где-то на дальней полке пузырек с каким-то маггловским лекарством, оставшийся от прежних жильцов. Сам Поттер был настолько здоров, что обзавестись аптечкой с зельями так и не удосужился. Он, кстати, и броней, по ходу, обзавестись не удосужился. Такой, от которой вся эта мерзость и грязь просто отскочили бы, как ржавые арбалетные болты. «Дурак ты, Поттер! Все еще веришь… во что-то. Перечитал рыцарских романов». Первая колдография, кстати, оказалась как раз не самым худшим. Ну, почти невинное соприкосновение губ. Подумаешь! Вторая, на внутреннем развороте… Лондонский зоопарк, скамейка и мороженое. Откровенно и очень красиво. Да, самому себе Гарри признался: очень, очень красиво. Кто бы мог подумать, что они с Малфоем совпадут настолько идеально! Подумать… Думать – это не твое, Поттер. Прав был покойный профессор Снейп. А дальше… Дальше первый секс. Много секса. Нет. До откровенного порно они не опустились. Все, что требовалось скрыть по цензурным соображениям – скрыто. Но… Тела двигаются, сливаются, выгибаются под ладонями. Губы спекаются в огненных поцелуях. (Вот именно, черт возьми! В огненных. Сгораешь вчистую, как феникс. А потом…) Лица… Гарри не нашел в себе силы взглянуть на лица. Хватит ему и тел. «Комментарии нашего собственного корреспондента мистера Драко Малфоя…» Нет. Тел было вполне достаточно. Читать… Читать он не мог. — Гарри! Привет! Ты уже дома? И кто все эти му… Вот ведь! А он и забыл, что у Малфоя есть ключ. Ключ, который Гарри сам же ему и дал на следующее утро после первого совместного пробуждения. Как-то он не подумал про этот ключ. Не вспомнил. Было слишком много всего. — Что ты здесь делаешь, Малфой? – голос прозвучал неожиданно ровно, без заметного излома, только совсем чуть-чуть хрипло. Еще бы! Промолчать целый день. — То есть как «что делаю»? Мне казалось, я тут с некоторых пор живу. Аппарировал прямо на крыльцо, а там какая-то жуткая толпа. Еле успел дверь захлопнуть. Что ты тут без меня натворил, Поттер? Драко вошел на кухню и принес с собой солнце. Как всегда. Солнце, к которому Гарри отныне не имел никакого отношения. Или солнце не имело никакого отношения к Поттеру. — Ты что, Малфой, собственную газету сегодня не читал? Драко пожал плечами, кинул на стол какие-то пакеты, свертки, прозрачную сетку с рыжими апельсинами. — Я вообще, Поттер, только что из Барселоны. Тройная аппарация, чтоб ее! Чуть не сдох. Освещение открытия выставки магических камней. Я тебе вчера говорил. Ты мог бы и вспомнить. Говорил. Наверное, говорил. Вернее, бормотал, уткнувшись носом в поттеровское плечо, перед тем, как провалиться в сон. Гарри не помнил. Он вообще плохо помнил жизнь до сегодняшнего утра. И даже не был до конца уверен: существовала ли там какая-то жизнь. И ему было все равно. — А… Тогда это и для тебя сюрприз…. Поздравляю, Малфой. Ты поймал свою минуту славы. Газета скользнула по столу прямиком в руки Малфоя. Даже не зацепилась за пакеты и апельсины. («Правильно, иди к папочке!») Гарри встал, все-таки вымыл пролежавшие целый день в раковине овощи, снял со стены разделочную доску, зачем-то начал кромсать салат. Во всяком случае, это был отличный повод повернуться к Малфою спиной. — Поттер, ты… Гарри, я ничего такого не писал. Черт! Мордред! Мерлин и его подштанники! Что там еще?! — Конечно, не писал, Малфой. Я тебе верю. — Веришь? Это хорошо. А то я подумал… На плечи легли руки. Теплые родные ладони, осторожно, несмело… — Черт!!! Нож соскользнул по подушечке среднего пальца, и шелковый светло-зеленый бок очищенного огурца окрасился в ярко-алый. А помидору и перцу было все равно: на красном кровь почти не видна. — Гарри! Дай помогу. Малфой взмахнул волшебной палочкой, зашептал Заживляющее, а Гарри совсем отстраненно подумал, как хорошо живется в этом мире волшебникам. Вот и кровь уже не бежит, и почти не больно. Разве что совсем чуть-чуть. — И чего ты, Поттер, психуешь? Обычная газетная «утка». Завтра пойду в редакцию, начищу всем подряд рыла, напишу опровержение. — Какое опровержение, Малфой? – Гарри все-таки решился поднять на него глаза. Слишком это было близко, почти вплотную. – Какое еще опровержение, если… фотографии? — А за фотографии можно и в суд. Гарри! Малфой потянулся, чтобы снова обхватить его за плечи, прижать к себе, и Гарри не выдержал: шарахнулся прочь, отпрянул, вжался в край разделочного стола, едва снова не порезался, нечаянно зацепив ладонью проклятый нож. Малфой понял. Никогда не был дураком, вот и теперь – понял. Отошел на пару шагов, посмотрел внимательно из-за своей длинной челки. — Ты же сказал, что веришь. Ты сам сказал. Гарри вздохнул. Он ненавидел объяснения. Но, похоже, нынче ему прилетела Вселенская Справедливость – за Джинни. — Малфой, давай не будем делать друг из друга идиотов. Хватит уже, наигрались. — Наигрались? – в реплике Малфоя прозвучала самая настоящая растерянность, и Гарри мысленно разразился аплодисментами. – Я не играл. И я этого не писал. — Ты просто давал интервью, да? – голос Поттера все-таки дрогнул. – Честно ответил на вопросы. Ты молодец, Малфой. И колдографии хорошо подобраны. Блеск! — Поттер!!! Ты хоть бы подумал своей идиотской башкой: как я мог сделать эти колдографии? Я же на них сам присутствую в качестве модели! С голой, между прочим, задницей! — Знаешь, я, конечно, идиот. Мне об этом, похоже, только ленивый еще не рассказывал. Но не настолько, чтобы не знать: у вас в редакции имеются как раз для подобных целей штатные колдографы с соответствующей техникой. Кусты, Малфой, заборы, киоски, открытое… — он зажмурился, чтобы не заплакать в самый неподходящий момент, — окно. Уходи, Малфой. Спасибо за все, что ты для меня… сделал. — Гарри, — Малфой стремительно качнулся к нему навстречу, — Гарри! «Слова… — подумал, пытаясь отвернуться, Поттер. – Такая страшная штука, оказывается – слова». Горячие губы скользнули по скуле, прошлись по подбородку, прижались к сжатому в ниточку рту. Поцелуй вышел горьким, отчаянным – и мертвым. Так, во всяком случае, показалось Гарри. Он не стал кричать, драться, пытаться оттолкнуть. Просто стоял и ждал, когда Малфой закончит свое показательное выступление. И Малфой закончил. В последний раз провел прохладным языком по контуру сомкнутых поттеровских губ, прижался, точно хотел раздавить внезапно возникший между ними лед – а потом резко развернулся на каблуках и метнулся в коридор. Гарри услышал, как брякнул о подзеркальник брошеный ключ, скрипнула и захлопнулась входная дверь, загомонила все еще караулящая у дома толпа, от крыльца донесся почти не различимый хлопок аппарации. Гарри сказал себе, что теперь все будет хорошо. Ведь иллюзии рухнули, а ложь осыпалась прахом. Все будет хорошо. Когда он поймал себя на том, что говорит об этом уже, наверное, в двадцатый раз, вдруг стало совершенно ясно: ничего хорошо уже не будет. И дело здесь не в том, что теперь любая шавка в магической Британии в курсе: Победитель Волдеморта в постели предпочитает парней. В конце концов, еще один скандал вокруг своей персоны он как-нибудь переживет. Дело было, как и всегда, в проклятом Малфое: в его лживых глазах, губах, клятвах. В надежде, которая опять сдохла, как бродячая собака под маггловским грузовиком. Гарри подивился собственным странным сравнениям и поплелся в спальню. Часы показывали еще совсем детское время – девять часов вечера, а вот сил на то, чтобы жить попросту не осталось. «Я только… совсем чуть-чуть… полежу, — подумал он, сворачиваясь калачиком прямо на покрывале. – Чуть-чуть… А потом пойду готовить ужин…» И через минуту уже спал, забыв даже снять очки, и не видел никаких снов. * * * «…— Поттер, я приглашаю тебя на свидание! Малфой выскочил мне навстречу из темного заброшенного коридора, точно злобный полтергейст Пивз, и начал нести нечто совершенно невообразимое. — Свидание? Какое свидание? Малфой, ты в своем уме? — Свидание, Поттер, — морщится от моей непонятливости Малфой, — это когда два человека проводят вместе свободное время, выпивают пару-тройку кружек чего-нибудь, общаются, целуются, может быть, трахаются в комнатке на верхнем этаже «Кабаньей головы». От слов «трахаются в комнатке на верхнем этаже» я на миг застываю с открытым ртом и выгляжу, должно быть, довольно глупо. Нет, точно, он надо мной издевается. — Прости, но я предпочту отказаться. — Да? – он заметно грустнеет и сдувается, словно проколотый воздушный шарик. – Ну… Я хотя бы попытался. И уходит, зараза, прочь, заметно ссутулив свои обычно прямые плечи. — Малфой! – кричу я вслед. – Малфой! Хорошо, что в коридоре нас всего двое, иначе уже через пять минут Хогвартс взорвался бы самыми невероятными слухами. Малфой останавливается, но головы не оборачивает, как будто боится прочитать что-то не то на моем лице. Лицо Поттера – открытая книга. Читай – не хочу. Догоняю его, шумно дышу прямо в ухо. (Самому стыдно, но что делать, если слова даются с трудом?) — Слушай… Я бы пошел. Все-таки оборачивается. За такой потерянно-счастливый взгляд малфоевских глаз можно отдать многое. Во всяком случае, так мне кажется с некоторых пор. — Когда? Мы не виделись почти неделю с того самого совместного сидения на трибуне бывшего квиддичного стадиона. (Не могу называть это место как-то иначе, так и произношу про себя каждый раз коряво и длинно: «Бывший квиддичный стадион… Бывший квиддичный стадион…») Мы находились в одно и то же время в одних и тех же местах, но мы не были вместе, а значит, не виделись. Оба не позволяли себе смотреть, вспоминать, приближаться. Отчаянно боялись: то хрупкое, возникшее между нашими холодными губами на развалинах западной трибуны, может стать достоянием любопытной и жестокой общественности, поводом для насмешек и издевательств. И вот теперь Малфой предлагал мне выйти из подполья, продемонстрировать всем, что мы – пара. А какие еще выводы сделают случайные свидетели нашего не слишком-то тайного свидания? Я... хочу этого? – Да. Я… готов к этому? – Нет. Я сделаю это? – Непременно. Потому что ненавижу врать и бояться. А еще потому, что впервые за много времени у меня есть что-то по-настоящему ценное, и я готов за это бороться. — Завтра суббота. Все идут в Хогсмид. Мы могли бы… — Хорошо, Малфой. Пойдем вместе? Довольная ухмылка – от уха до уха – делает обычно бледное, сдержанное лицо Малфоя совершенно неузнаваемым. — Я думал, именно в этом суть такой штуки, как свидание, Поттер. Чтобы вместе. Неудержимо улыбаюсь в ответ. Мне везет. Джинни накануне на тренировке подхватила жесточайшую простуду, и на выходные мадам Помфри заперла ее в больничном крыле. Чувствую себя последним подонком. Но ради сегодняшнего дня я готов немного побыть подонком. Все равно после Джинни меня возненавидит. Так что… Рон и Гермиона отбывают в Нору: что-то там опять с Джорджем, и Молли собирает семейный совет. Каким боком к их семье относится Гермиона, я еще не понял, но и это мне на руку. Мы с Малфоем покидаем Хогвартс в числе последних. Мы совершенно никуда не торопимся. Программа наших сегодняшних развлечений проста и крайне незатейлива: выпить чего-нибудь покрепче, вволю нацеловаться и потрахаться в комнатке на верхнем этаже «Кабаньей головы». Меня бьет дрожь. Малфой сдержан, как айсберг. Я никогда не трахался с мужчинами. Даже не задумывался о такой возможности. Не смотрел в квиддичной раздевалке на других парней. Не видел неприличных снов с их участием. Я всегда был нормальным просто до отвращения. Но… Все это время, с момента нашего первого серьезного поцелуя в кабинете Слагхорна, меня не оставляет предательская мысль о… ладно, о том, как это было бы – я и Малфой. Драко. И сны. Мне стали сниться сны. Такие, что утром я боялся их вспоминать, а простыни срочно требовали Очищающего заклятия. Когда мы в полном молчании подошли к Хогсмиду, я почти задыхался. И вовсе не от быстрой ходьбы. Все равно это оказалось слишком быстро. И проклятая «Кабанья голова» могла бы располагаться совсем на другом конце… ну, хотя бы этой длинной-длинной улицы. Малфой поднимает голову и проницательно смотрит мне в глаза. — Передумал, Поттер? Самое время разойтись и сделать вид, что мы незнакомы. Кому он это предлагает, Хорек? Мне, Герою магической Британии? Хмыкаю. — Малфой, а тебе самому не страшно? Улыбается хищно, почти скалится в ответ. Снимает перчатку и прямо здесь, на улице, касается моей щеки кончиками пальцев. Пальцы опять совсем ледяные, холоднее вечной мерзлоты. — Ужасно страшно, Поттер. Но решать тебе. Наплевав на то, что нас может видеть весь Хогсмид и добрая половина Хогвартса, обнимаю его, притискиваю к себе, касаюсь губами холодных губ. (Кажется, холод и Малфой – это синонимы.) Шепчу: — Давай бояться вместе, а? Он отвечает неожиданно горячо, пожалуй, даже жарко и выдыхает куда-то в самое мое горло: — Давай! А потом стремительно затаскивает меня в трактир. Память обрушивает целый водопад образов: первое собрание Отряда Дамблдора и Гермиона, которая, прикусив от усердия кончик языка, составляет список из двадцати восьми человек. Портрет грустной девочки Арианы Дамблдор, скрывающий самый тайный из всех тайных ходов в Хогвартс. Малыши, которых эвакуируют в безопасное место перед началом Последней Битвы. (Только тогда мы еще не знали, что когда-нибудь ее назовут Последней.) За стойкой – все тот же старик, похожий на покойного Альбуса Дамблдора. Каждый раз, когда мне случается встретить Аберфорда, сердце пытается выскочить из груди – точно время стремительно рвануло вспять. Слишком много всего. Слишком много. — Что будем пить? – голос Драко надежнее любого якоря привязывает меня к «здесь и сейчас». — Я… — в горле почему-то першит, но я не намерен сдаваться. – Слушай, я не хочу пить. И дело вовсе не в замызганных столах и грязных стаканах. Мне отлично известно, что для меня и моего спутника у Аберфорда найдется нечто стоящее из неприкосновенных личных запасов. Просто… Мне действительно не хочется пить. — Тогда – наверх, — неожиданно легко соглашается Малфой. Подходит к стойке, о чем-то шепчется с хозяином, спокойно берет большой медный ключ. И я иду за ним на подгибающихся ногах. В лестнице, ведущей на второй этаж, ровно двадцать восемь ступенек и три пролета. Это странно, потому что на первых двух пролетах – по десять ступенек, а на третьем – всего восемь. И они скрипят. Я иду и считаю ступеньки, чтобы не думать о том, что сейчас случится между мной и Малфоем на продавленной постели в комнате, сдаваемой за почасовую оплату. Потому что у нас с ним свидание. А свидание — это когда вместе пьешь, целуешься и трахаешься. И первый пункт мы уже благополучно пропустили. По моей собственной вине. Болван ты, Поттер! На втором этаже всего шесть комнат. Чтобы сосчитать их не требуется много времени. Тем более что мой спутник уже открывает одну из дверей большим медным ключом. Дверь, на которой на гвозде болтается давно потускневшая латунная цифра «три». Это кажется мне добрым знаком. Три – счастливое число, не так ли? — Поттер, — мрачно говорит Малфой, едва мы входим в комнату. – У тебя вид хуже, чем в тот день, когда ты шел умирать ради Великой Победы. Я чувствую себя новым Темным Лордом. «Откуда ты знаешь? – хочется закричать мне ему в лицо. – Откуда ты знаешь, как я шел умирать? Разве ты там был?» — Гарри… — внезапно его лицо оказывается близко-близко. – Ну что ты… Предполагается, что мы оба этого хотим. Я мотаю головой. Я не уверен. Совсем ни в чем не уверен. Малфой вздыхает и решительно снимает с меня очки. Если это прелюдия к бурному сексу, то она кажется мне какой-то неправильной. — Ты слишком много думаешь. Поттер. — Я вообще не умею думать, Малфой. Абсолютно не мой жанр. Спроси любого. — Ты слишком много думаешь, — качает головой мой… кто?.. бывший враг?.. будущий любовник? — Драко! — Молчи! И он натурально зажимает мне рот своими губами. Несколько очень долгих секунд я решаю для себя насущный вопрос: что дальше? Оттолкнуть? Сбежать? Ответить? Но, к счастью, мои губы умнее меня. Они раскрываются навстречу, впускают горячий и очень убедительный язык, дают себя ласкать и сами стремятся дарить ласку. Мне иногда кажется, что это и есть – самая древняя, самая темная магия. Стоит нашим губам слиться в единое целое, еще с той, самой первой встречи на Хэллоуин, как мир исчезает. Исчезают страхи, комплексы, проблемы, потери, обязательства, вина – все-все, словно смытое огромной волной. Словно мы стоим на палубе парусника, а Вселенная несется вокруг нас стобальным штормом – или это мы несемся сквозь нее. Что я там трясся насчет первой близости? Как мы ляжем в постель? Как я буду раздеваться под пристальным взглядом Малфоя? Как придется долго выяснять, кто сверху? Чушь! Чушинная чушь! Потому что ничего этого нет. Есть губы, языки, зубы, руки, трущиеся друг о друга нетерпеливые тела. Жесткий дверной косяк между моих лопаток, а в следующий миг – не помню! не помню, когда и как! — покрывало гостиничной койки, и – убейте меня! – я даже не могу сказать, жесткая она или нет, потому что Малфой везде и всюду, и он уже никакой не Малфой, а Дра-а-ако! (Неужели это я громко выстанываю куда-то в Вечность такое родное имя?) А что до одежды, то она давно исчезла куда-то, как по мановению волшебной палочки. Кстати, где находится моя палочка я тоже не в курсе – и мне плевать, потому что губы Малфоя (Драко!) теперь уже не только на моих губах – они везде, везде, они заставляют плавиться, словно металл в алхимическом тигле. («Не говорите того, чего не понимаете, Поттер!» Почему даже сейчас мне мерещится Снейп? Неужели так выглядит мой внутренний голос?) Сверху, снизу… пальцы Драко ничуть не хуже волшебной палочки творят самое настоящее волшебство: заставляют мучительно выгибаться, покрываться потом, просить: «Еще!» Боль, мимолетная и какая-то удивительно правильная, настоящая, накрывает и постепенно растворяется под напором совсем иных чувств, когда он все-таки полностью входит в меня. Что-то новое врывается в мир с каждым толчком его бедер, что-то раскрывается во мне, точно огненный цветок. Это не боль и не радость, не наслаждение, не экстаз, это то, чему еще не придумано названия в земных языках, и я плачу от того, что никак не могу подобрать точного слова, а без этого слова можно просто умереть от переизбытка… всего… всего… — Кричи для меня! – хрипит, задыхаясь, Малфой. И я кричу: — Драко!!! А может быть, и вовсе не кричу, потому что где-то в процессе намертво сорвал голос, и только всеми легкими выдыхаю во влажную от пота и слюны подушку: — Дра-а-ако!.. И это слово, точно самая главная магическая формула завершает таинственный процесс создания моего собственного философского камня, что бы там ни говорил потом мне внутренний голос со знакомыми ехидными интонациями покойного профессора Снейпа. В конце концов у нас получилось самое настоящее свидание. Мы много говорили, и оказалось, нам есть, о чем говорить. Оказалось, кстати, довольно странно вспоминать прошедшую войну, да еще и с тем, кто был, по известному выражению, по другую сторону баррикады. Я вообще в последнее время старался не затрагивать в разговорах с кем бы то ни было эту болезненную тему: «Прошлое, они, мы»… А тут… Словно сорвало кран, словно случился прорыв стихийной магии, прорыв в абсолютную искренность, в обнаженную искренность мыслей и чувств. Война – странная тема для разговора в постели. Но между нами почему-то просто невыносимо правильная. Потом мы все-таки пили какую-то золотую наливку из личных запасов Аберфорда и слегка пьянели, а когда вновь начинали целоваться, на наших языках обнаружились солнце и мед пополам с терпкой горечью печали. Так что каждый последующий поцелуй чем-то неуловимым отличался от предыдущего. Вот только потрахаться у нас так и не получилось. Ну… Даже такой циник, как Малфой, в итоге согласился, что есть гигантская разница между «трахаться» и «заниматься любовью». И если любовь разлита в воздухе… Остается только признать этот бесспорный факт».