Пять первых поцелуев

* * * «— Гарри! — Джинни? Я шел в больничное крыло. Я правда шел в больничное крыло. Нам нужно было поговорить. После сегодняшнего свидания с Малфоем у меня не осталось в этом ни малейшего сомнения. Я только думал, что у меня есть еще хотя бы пятнадцать шагов. — Джинни? Что ты здесь делаешь? — Я сбежала. Взяла – и сбежала. Ты же знаешь, что я совсем не умею болеть. Это правда. Живая и веселая Джин становилась мерзкой стервой, проведя в постели больше двадцати четырех часов. Нет, я не имею в виду секс. — Но… Мадам Помфри… — Я потом приду и извинюсь. И пообещаю пить все зелья точно по расписанию. …Гарри, я так соскучилась! Джинни обнимает меня, тянется губами к моему рту, все еще пьяному от солнечной наливки и поцелуев Драко Малфоя. — Джинни, ну не в коридоре же, в самом деле! — Раньше тебя это не смущало! – она прижимается всем телом, я чувствую его волшебные округлости и впадинки, которые раньше сводили меня с ума. И не чувствую ничего. Нет, неправда. Я чувствую стыд. — Теперь смущает, — пытаюсь отстраниться, вывернуться из нежной хватки прирожденного квиддичного ловца. — Ерунда и предрассудки! Глаза Джинни… Такие родные, такие знакомые, ярко-карие, с золотыми лучиками вокруг зрачков. Я смотрю в них и не чувствую ничего. Может быть, стоит снять очки? Но что-то подсказывает: не поможет. Мы либо любим человека, либо нет. А я не умею любить двоих. Такой вот неисправимый дефект сердца. Ладно, пусть будет очередной судьбоносный разговор в коридоре. Видимо, таков мой рок. И я не знаю: злой или добрый. — Джинни, нам надо расстаться. У нее начинает дрожать нижняя губа, но Джинни не дает собственной слабости ни единого шанса. Она сильная – девушка, которую я так и не сумел полюбить. — Гарри, ты о чем? Мы ведь любим друг друга. — Джинни, я… Она целует меня. Яростно, неукротимо, страстно, отчаянно, стараясь остановить, удержать, не дать совершить непоправимое. Я все отлично вижу, чувствую. И мне ее жаль. Потому что нельзя два раза войти в одну и ту же реку. А Джинни об этом еще не знает. Потому что ее сладкие, с привкусом губной помады губы не идут ни в какое сравнение с холодными, чуть солоноватыми губами Драко Малфоя. Потому что это – прощальный поцелуй. И я отвечаю ей, прося прощения за все, что было, и за все, что будет. За все несказанные и за все сказанные слова. И за все слова, которые еще только предстоит произнести. И за боль, которую я не хочу ей причинять. И за жизнь, которую мы не проживем вместе. В моем поцелуе нет ни тени страсти, только вина и нежность. Но Джинни об этом не знает. Она думает, что победила, что прогнала темный призрак, зачем-то возникший между нами. Она тает в моих руках от счастья и видит в моих глазах наше общее будущее, которого на самом деле там нет. А потом я слышу вздох. Не мой и не ее. Чужой вздох, резко прокатившийся в гулкой тишине пустого коридора. И звук удаляющихся быстрых шагов. Будь я проклят! Мерлин, сделай так, чтобы это был не он! — Гарри! Ты куда? Нехорошо бросать девушку в пустом коридоре, особенно после такого поцелуя, но… — Прости Джинни! Мне срочно надо… Увидимся в гостиной Гриффиндора, ладно? Пусть она думает, что угодно, даже, что у меня внезапно скрутило живот. Плевать! Ведь я точно знаю, что именно думает сейчас Драко Малфой. Я бегу, лечу, догоняю – и снова не успеваю: он скрывается за поворотом. Лестницы меняют направление. Коридоры, словно нарочно, щетинятся внезапными провалами и вывернутыми плитами. Кажется, мы в той части замка, которая больше всего пострадала во время сражения и до которой еще не добрались реставраторы. Чертова уйма различных закоулков и пустых кабинетов, я могу искать беглеца вечно. Или… Разве не тут располагается кабинет, в котором я впервые встретил свою таинственную незнакомку? — Драко! Хвала Мерлину! Он здесь. Сидит за той самой партой и делает вид, будто ему все равно. Снежная Королева – Драко Малфой. Оказывается, я все еще помню маггловские сказки. — Зачем ты пришел, Поттер? Секса сегодня больше не будет. — Драко, ты все неправильно понял. Я подхожу к нему тихо, как охотник подкрадывается к осторожной, пугливой и быстрой дичи. Драко не поднимает глаз, точно и впрямь не замечает моего приближения. Точно самое интересное на свете – его сцепленные в немилосердный замок пальцы. — Драко… — Уходи. — Драко! — Уходи, Поттер. Потому что иначе я сейчас достану свою палочку и… — Что ты сделаешь? Я все-таки подхожу к парте и сажусь на нее сбоку, так, как тогда сидела моя прекрасная дама. — Прокляну. Малфой поднимает глаза, а в них – лед. Мертвый лед, если такой бывает на свете. Лед, в который никогда не заглядывало солнце. Еще совсем немного – и он станет черным. — Драко, ты все не так понял. Мы просто прощались. — Я все понял так, Поттер. И это очень удобно, на самом деле. И ты, конечно, прав. Герою нужен правильный фасад: дом, жена, детишки. А не бывший Пожиратель с сомнительным прошлым и неопределенным будущим. И Герой магической Британии не может быть геем. Больше всего в этом монологе меня поражает его продуманность, выверенность. Точно слова не родились только что, во время сумасшедшего бега по темным хогвартским коридорам, а были плодом долгого и серьезного размышления. — Драко, ты несешь чушь. — Вовсе нет. Уходи, Поттер. Он все время называет меня Поттер. Как будто специально старается увеличить расстояние между нами. — Я не уйду. — Тогда уйду я. И он действительно пытается встать из-за парты, а я просто не могу позволить ему сделать эту вопиющую глупость. И потому решаюсь на отчаянный шаг: сгребаю его за отвороты мантии, притягиваю к себе, вжимаюсь губами в привычно холодные губы. Гадский Малфой может не поверить моим словам, но он же сам научил меня верить поцелуям! Я целую его так, точно от этого поцелуя зависит моя жизнь. Я вкладываю в простое соприкосновение плоти всю мою любовь, нежность, страсть. Всю мою мольбу: «Драко! Драко! Услышь меня!» Все, чему меня научил он сам. Губы под моими поцелуями остаются такими же холодными и равнодушными. Самое страшное, что в них нет даже злобы или обиды. Только равнодушие. С тем же успехом можно пытаться растопить кусок прозрачного кварца. Это уже не лед, а камень. — Закончил? Драко встает, брезгливо вытирает рот тыльной стороной ладони, проходит мимо меня, стараясь не задеть даже полой мантии, что довольно сложно в тесном пространстве заставленного пыльными партами кабинета. И идет к двери. — Драко! — Прощай, Поттер. Мы неплохо провели время вместе. — Драко! Постой. Он все-таки оборачивается, слегка задержав руку, открывающую дверь. — Я весь внимание. — Я люблю тебя. Я не так хотел ему это сказать. Не в стылой обреченности пустого класса. Не в жалкой попытке удержать. Но что делать, если я вечно говорю не то и не тогда, а иногда еще и не тем! — Это не моя проблема, Поттер. Дверь захлопывается. Я остаюсь один в пустом классе. …Засыпая в ту ночь, я был свято уверен, что все равно достучусь до упрямого Малфоя. Потому что когда-нибудь ему все-таки придется меня выслушать. И непременно поверить. В конце концов, у нас впереди еще куча времени. При необходимости – целая жизнь. Утром за завтраком директор МакГонагалл сообщила, что мистер Драко Малфой забрал свои документы и покинул Хогвартс по собственному желанию. Совы, летавшие с письмами в Малфой-мэнор, приносили мои неуклюжие послания обратно нераспечатанными. В итоге стало очевидно: Драко Малфой исчез из жизни Гарри Поттера навсегда. …Знаешь, Драко, я все время думаю: зачем мне нужен этот недодневник? Для себя? Я и так никогда ничего не забуду. Для истории? Вряд ли историю интересуют такие пустяки, как наши поцелуи… Для тебя, Драко. Все еще для тебя. Ты научил меня по-другому смотреть на мир. Ты показал мне меня. Ты подарил мне любовь. Мужчины не говорят таких слов. Они считают их глупыми, сентиментальными и книжными. Что ж, будем считать, что я написал книгу. А в книгах можно все. На то они и книги. Если бы я был настоящим писателем, я бы назвал нашу маленькую повесть «Пять первых поцелуев»…» * * * Гарри просыпался мучительно-медленно. Тело затекло, башка гудела, словно пустой котел. Руки-ноги попросту отказывались повиноваться. Мозг не желал реагировать на окружающую действительность и норовил снова впасть в спячку. Гарри недовольно дернул ногой (ноги устали, точно он всю ночь проспал в своих чертовых тесных ботинках) и подтянул поудобнее подушку. Ага! Очки он тоже не снял. Засунуть руки под подушку никак не удавалось, мешало что-то твердое и жесткое, неприятно царапающее костяшки пальцев. Гарри поморщился – и проснулся. Все-таки, похоже, именно любопытство – главная движущая сила его поганой жизни. Под подушкой лежала тетрадь. Толстая потрепанная тетрадь в тисненом кожаном переплете, давно утратившем и свой шик, и былую свежесть. Гарри вздрогнул. Откуда она здесь, эта тетрадь? Как-то подозрительно в тему… А потом едва не рассмеялся: Мерлин! какой все же первостатейнейший идиот! Сам же вчера ее туда и положил после того, как проводил Малфоя в чертову Барселону. Хотел сделать любовнику сюрприз: ложится тот вечером в постель, а под подушкой у него… ага, «Пять первых поцелуев» от самого Гарри Поттера. Сюрприз удался, нечего сказать! Гарри так разозлился, что едва не швырнул проклятую тетрадку в камин. Остановило только то, что в конце августа камин не горел – в комнате и так было тепло. Говорят, рукописи не горят даже в разожженном камине. А уж в холодном, без огня… Конечно, он псих, но не настолько же, в самом деле. Вставать не хотелось. В туалет, как ни странно, не хотелось. Есть не хотелось. Жить, впрочем, тоже… не хотелось, но эту девчоночью слабость Гарри себе попросту в очередной раз не позволил. Плавали, знаем! Он представил, как кто-нибудь из друзей все-таки через недельку-другую находит в себе достаточно решимости вынести его закрытую на несколько замков дверь и обнаруживает тошнотворный полуразложившийся труп Мальчика-который-наконец-то-сдох-под-бременем-обстоятельств – и передернулся от омерзения. Нет уж! Не дождетесь! Хватит кормить Риту Скитер сенсациями. Он открыл тетрадь. Почему-то показалось очень важным вспомнить. Попытаться хоть ненадолго ощутить себя по-настоящему живым. Что у него осталось в этой жизни ценного, в конце-то концов? Потертая тетрадка в кожаном переплете. Вот и читай, Поттер. Он и читал. Не так уж и долго, если честно. Со всеми паузами и воспоминаниями вполне хватило двух часов. «Хреновый из тебя писатель, Поттер!» — подумал он, закрывая, наконец, тетрадь, а потом поплелся в душ. Возможность снять проклятые ботинки показалась самым настоящим блаженством. А также вымыться, почистить зубы, переодеться в чистую одежду. В какой-то момент Гарри даже подумал, что вроде бы больше не хочет умирать. А вот на кухне его снова накрыло. Казалось бы, чего проще? Войти, выкинуть в мусор испортившиеся за ночь овощи. (Кстати, перец выглядел вполне себе спелым и выкидывать его было бы глупо.) Помыть разделочную доску и нож. Поставить на плиту запасной чайник. (Вчерашний, сгоревший, реанимации, к сожалению, уже не подлежал.) Или, что еще проще, заварить в турке свежего черного кофе, чтобы в свое удовольствие надышаться его волшебным глубоким запахом. Но нет. В кухне обнаружилось слишком много воспоминаний. Как это ни странно, значительно больше, чем в старой потертой тетрадке. Те воспоминания были давними, прощенными и почти забытыми. А эти, вчерашние, до сих пор не утратили плоть и вкус. Вкус вчерашних воспоминаний ощущался на губах терпкой горечью прощального малфоевского поцелуя, и Гарри, чтобы не упасть, пришлось ухватиться за край разделочного стола. Как вчера. «Я не играл». Зачем ты это сделал, Малфой? Ради чего? Чего тебе не хватало? Денег? Поклонников? Славы? Кресла главного редактора? Чего? Или просто… месть? Гарри даже зажмурился изо всех сил. Месть. Это было бы, по крайней мере, справедливо. Если он считал, что ему есть, за что мстить. Гарри вспомнил, как отчаянно целовал Малфоя в пустом пыльном классе, умоляя поверить, прося не уходить. В точности, как вчера. В точности, только… Только вчера поверить просил Малфой. А ты, Поттер, даже не разомкнул губ. Гарри показалось, что огромный, омерзительный горный тролль со всего размаху приложил его по темечку своей сучковатой дубиной. Если это… Если он все понял… нет! к черту «понял»… у Поттера с мозгами вечные нелады!... Но если он все правильно почувствовал, то… Может быть, на сей раз он успеет. Гарри рванул наверх, схватил старую тетрадку. Выскочил прямо под вспышки колдокамер неутомимых репортеров и мгновенно аппарировал, как вчера Малфой – прямо с крыльца. …В редакции «Ежедневного пророка» было шумно. Впрочем, стоило Поттеру появиться на пороге довольно большого, отделанного в маггловской стилистике помещения, разделенного пластиковыми перегородками на отдельные закутки, как шум приобрел совсем иную окраску. Еще бы! Несколько десятков ушлых папарацци караулили жертву возле ее убежища, а жертва с наглой мордой приперлась в самую пасть кровожадного газетного монстра и даже не делала вида, что ей страшно. «Поттер… Поттер… Гарри Поттер!..» — понеслось по офису океанским приливом. Гарри почему-то стало безумно весело. «Все будет хорошо, — сказал он сам себе. – Все будет просто замечательно. Главное – найти в этом лабиринте Малфоя!» Самым простым и, пожалуй, изящным решением было бы взмахнуть палочкой и произнести: «Акцио Малфой!» Только вряд ли Малфой потом скажет за это спасибо. Пришлось действовать по старинке. — Простите, мисс, — обратился Гарри к очаровательной юной ведьмочке, которая смотрела на него из-за ближайшего стола, даже слегка приоткрыв от изумления рот, — вы не подскажете, где я могу найти мистера Драко Малфоя? Девушка пару раз хлопнула ресницами, потом постаралась справиться с паникой и все-таки пискнула: — Его вызвала к себе мисс Скитер. Будете ждать? — Буду, — улыбнулся Гарри, призвав на помощь весь свой основательно подзабытый геройский шарм. Сеять ужас и разрушения почему-то расхотелось. – Вы не покажете мне его стол? Стол Драко располагался прямо напротив входа в кабинет звезды магической журналистики мисс Риты Скитер, что говорило о высоком положении Малфоя в редакции. Правда, сейчас это роскошный стол мореного дуба весь оказался заставлен дешевыми маггловскими коробками с бумагами, перьями и прочей дребеденью. Гарри кивнул своим мыслям и расположился ждать в удобном, а, главное, вполне себе эргономичном кожаном кресле. Ждать пришлось недолго. Массивная дверь кабинета мисс Скиттер шабаркнулась о стену со звуком небольшой «бомбарды». В озаренном солнечным светом проеме, словно на старинной фреске, возник Малфой, решительно покидающий начальственную обитель. — Ты мне за это заплатишь, дерзкий мальчишка! — с годами резкий голос Риты Скитер не сделался ни очаровательней, ни музыкальней. — Вполне возможно, — с великолепным презрением отпарировал обернувшийся через плечо Малфой, — но вашу поганую газетенку я теперь затаскаю по судам за грубое нарушение тайны личной жизни и клевету. — Ты спал с Поттером! – почти взвизгнула Рита. – Это никакая не клевета! — С кем я сплю или не сплю – мое личное дело. А вот интервью по данному поводу я вам совершенно точно не давал. Это подлог. Гарри подумал, что если бы не влюбился в Малфоя давным-давно, то теперь точно не смог бы устоять: облитый ярким солнцем, будто сусальным золотом, невысокий, довольно таки костлявый и хлипкий Малфой отчего-то отчаянно напоминал святого Георгия, поражающего копьем дракона. Святой Георгий вновь от души хряпнул дверью и, не глядя по сторонам, стремительно ринулся к своему столу. За которым сидел Поттер, изо всех сил удерживающий себя от желания встать и от души поаплодировать представлению. От аплодисментов могучим усилием воли он все-таки воздержался. Но не от желания сказать: — Браво! Малфой замер, кажется, прямо на середине шага, так и не донеся ногу до пола. Потом справился с собой, выдохнул, осторожно приблизился к столу. — Что ты тут делаешь, Поттер? — Да вот, подарок тебе принес, — небрежно пожал плечами Гарри. – Хотел вчера вручить, да как-то… не срослось. — Не срослось… — тихо повторил Малфой. Потом, видимо, взяв себя в руки, решительно потребовал: — Ну, давай, раз принес. И Гарри протянул ему тетрадь. Умница-Малфой все понял сразу: глаза его округлились, а рот как-то по-детски приоткрылся. — Это та самая тетрадь, Поттер? Которая дневник? — Вообще-то не совсем дневник, но да, та самая… Слушай, Малфой… — он поднялся из кресла, подошел к Драко, сдунул с его лба длинную светлую челку, — мне ужасно хочется дать этим мерзким нюхлерам настоящую, неворованную сенсацию. Почему всегда всё решают за нас? — Действительно, — согласился Малфой и оглянулся по сторонам. Уже несколько бывших коллег держали в руках колдокамеры, намереваясь по-быстрому щелкнуть странную пару. — Господа, эксклюзивно – для вас, — сказал Гарри и поцеловал Малфоя прямо на глазах у изумленной прессы. А Малфой, в свою очередь, горячо и страстно ответил на поттеровский поцелуй. И это, безусловно, был самый лучший поцелуй из тех, что когда-либо украшали страницы «Ежедневного пророка». Во всяком случае, так сказал на следующее утро скромный Малфой, разглядывая колдофото на первой полосе. А Гарри ему поверил. В этом поцелуе было все: жажда, тишина, просьба о прощении, прощение в чистом виде, полное и безоговорочное, нежность, страсть, прошлое, будущее, настоящее. И яркие вспышки колдокамер со всех сторон не имели ровно никакого значения. — Уходим? – сказал, ухмыльнувшись, Малфой, едва их губы все-таки разъединились. — Свидание? – приподнял одну бровь на снейповский манер Гарри. — Точно. — А как же?.. – Поттер кивнул на коробки, которые все еще загромождали теперь уже явно бывший малфоевский стол. — Да хрен с ними! – Малфой дернул плечом. – Ничего там ценного нет. Пусть подавятся. — Тогда побежали? – спросил Гарри. И они рванули на улицу, к свету. Едва вывалившись из здания редакции, Малфой аппарировал их в маггловскую часть Лондона. Гарри не отказался бы от еще одной порции зоопарка, но, честно говоря, географические координаты совершенно его не волновали. — Пойдем, Поттер, — потянул его Малфой в какой-то подвальчик с маловразумительной вывеской «У Лира». — Выпивка и разговоры? – все еще не верилось, что они идут куда-то вместе с Малфоем и что, похоже, у них все-таки будет «вместе». — Конечно, — кивнул Драко. Забегаловка была старая и по степени унылости страшно напоминала почему-то «Кабанью голову». Возможно, именно поэтому ее однажды в приступе жуткой ностальгии и откопал пронырливый Малфой. Впрочем, столики показались им чистыми, а выпивка – вполне приличной. Что до потрепанной физиономии бармена (он ли звался странным именем Лир или кто другой, осталось неизвестным), то в полумраке она отличалась от физиономии Аберфорда только полным отсутствием бороды. Гарри даже не попытался запомнить название того, что они пили, но от выпитого на языке оставался странно знакомый привкус солнца и меда пополам с терпкой горечью печали. С разговорами дело обстояло хуже. Между ними висела тишина, которую каждый из них попросту боялся разрушить. Тишина давала ощущение чего-то постоянного и верного: уюта, убежища, защиты. Но это была ложь. Гнусный маленький страх перед словами, которые могут создать новый мир или убить даже саму надежду на возможность его существования. Первым, как ни странно, не выдержал Малфой. Похоже, Гарри основательно подрастерял за последнее время остатки своего хваленого гриффиндорства. Или просто исчерпал на сегодня лимит сумасшедших поступков. — Почему ты пришел ко мне, Поттер? После всего – почему? — Соскучился. Гарри снял очки, положил на столик, устало потер глаза. Черт знает что, а не жизнь! Когда уже все будет, наконец, легко и просто? — Нашел того, кто сделал колдографии? — Не-а… Даже и не искал. Малфой скрипнул зубами. — Поттер! — Драко… — Гарри накрыл его руку своей ладонью и успокаивающе сжал. – Мне все равно. Ты сказал, что этого не делал. Я тебе верю. Точка. — Поттер, я тебя когда-нибудь убью! Ты не мог вот эту замечательную фразу сказать вчера? Я думал, что сдохну. — Вчера? Вчера я был несколько не в себе, Малфой. Гарри вдруг быстро наклонился над столом и прижался к руке Драко губами. Короткий поцелуй-укус, отчаянный, неудержимый. — Гарри… ты что? Во взгляде Малфоя обнаружилось столько всего… разного, что Гарри захотелось немедленно поцеловать заодно и белесые ресницы, и дрожащую жилочку под левым нижним веком. Но он удержался. Дома, все дома. Выходит, у них с Малфоем теперь есть надежда на общий дом? И, может быть (только может быть!), на общую… жизнь? Одну на двоих? — Я тебя люблю, Малфой. Прости меня. И мне не нужны никакие доказательства. — А мне нужны, — Драко никогда не умел прощать. Особенно тех, кто по-настоящему виновен. Поттер – это… Поттер. Любовь – штука, не поддающаяся логике. Но вот тот, кто едва все (в очередной раз!) не разрушил… На сей раз у Малфоя имелись доказательства. – Смотри… Из внутреннего кармана светлого маггловского пиджака он извлек пачку колдографий. — Вот. Вытряс у Риты. Это оригиналы, Поттер. Гарри брезгливо поморщился. — Мне и газетного варианта хватило. Зачем тебе эта пакость? Малфой вытащил из пачки один снимок, тот самый, где они целовались на крыльце, милосердно оставив в стороне более откровенные кадры. — Короче, мне тут объяснили: каждая колдокамера собирается индивидуально. Ее зачаровывает специалист и присваивает ей личный знак. Ну… Что-то типа индивидуального маркера. Вот, смотри, в углу снимка. Он у всех разный. На копии, снятые магическим образом, не переносится, но… В «Пророк» прислали оригиналы. Гарри надел очки и поднес колдографию почти к самым глазам: ага, крошечная птичка-феникс – в правом нижнем углу. Красивая птичка. Красивая… — Видишь? Феникс. Надо пойти в лавку, где продают колдокамеры, и там… — Малфой едва не подпрыгивал от нетерпения. — Не надо, Драко. Гарри закрыл глаза. Ушел в себя, как в подвал, спрятался. Можно, он никогда не выйдет на свет? Там слишком ясно и больно. — У меня… Знаешь, на камине стоит колдография с фениксом. Я и Джинни. Гермиона снимала. — Я убью Грейнджер! – Драко вскочил, сорвался к выходу, с грохотом опрокинул по пути стул, и Гарри едва успел ухватить его за руку. — Оставь. Это не Гермиона. Она вообще не при чем. — Но ты же сам сказал… — Она просто нажала на кнопку. А камера… Камеру я сам подарил в прошлом году на день рождения. Джинни. Теперь все оказалось на своих местах. Только легче от этого не стало. И холодный камень где-то внутри не желал превращаться в пар. — Это значит… — Малфой поднял упавший стул, придвинулся поближе к Гарри, внимательно посмотрел в глаза. – Значит, что мы не будем мстить, да? Гарри помотал головой. Какая уж тут месть! Все хороши. Не надо было соглашаться на эти шесть лет лжи. Не надо было врать Джинни. И уж тем более не надо было врать себе. — За что она тебя так, Поттер, а? — За тетрадку, — улыбнулся Гарри самыми уголками губ. Точнее — попробовал улыбнуться. Вышло как-то не очень. – Вот за эту самую тетрадку. Тетрадь в потертом кожаном переплете как ни в чем не бывало лежала на краешке стола. — За тетрадку? Сильно, — Малфой пододвинул к себе рукопись и посмотрел с искренним интересом. – Что же ты там такое сваял, Поттер? — А ты прочитай. Я же ее тебе за этим и принес. — Прямо здесь? — Почему бы и нет? Там не слишком много. Гарри поднялся, сходил к стойке, притащил два стакана с янтарно-золотой выпивкой. И сел ждать, пока Малфой прочтет. Малфой читал внимательно, не отрываясь. Стакан так и остался стоять невыпитым возле левого локтя. Гарри смотрел на губы Малфоя, тонкие бледные губы, как на самую увлекательную в мире вещь. Они шевелились, проговаривая не произнесенные вслух слова, складывались буквой «о», обиженно поджимались, позволяли себе тайный намек на улыбку. Иногда Малфой проводил по губам кончиком пальца, и тогда Гарри почему-то становилось трудно дышать. Ему казалось, что время превратилось в звенящий солнечный луч, и что оно бесконечно. А потом Малфой сказал: — Поттер, ты… — и закрыл тетрадь. Если бы речь не шла о Драко Малфое, то Гарри бы заподозрил, что глаза у него влажные не только от длительного чтения. А так… Малфои не плачут – это аксиома. — Хорошо пишешь, — Малфой все-таки выпил, опустил на мгновенье ресницы, и на лице его проступило выражение чистейшего блаженства. Гарри понадеялся, что не только от алкоголя. – Не думал о настоящей книге? Мне кажется, у тебя бы получилось. — «Пять тысяч пятьсот пятьдесят пять первых поцелуев»? – хмыкнул Гарри. – Эротический триллер от Мальчика–который-стал-геем? Нет уж, это не моя стезя. — Дурак. Поцелуи оставь для внутреннего пользования. Я с удовольствием почитаю все, что ты надумаешь сказать по данному поводу. В постели. А написать ты мог бы о войне. Гарри растерялся. Он не ожидал такого поворота разговора. — Почему о войне? — Потому что прошло уже почти семь лет, а никто так и не удосужился написать про войну серьезную книгу. Ты смог бы. Ты знаешь. А иначе… Иначе когда-нибудь напишут другие. Те, кто там никогда не был. Не дай им написать о нас ложь, Поттер. Это важнее, чем «Волшебные вредилки Умников Уизли», поверь мне. Самое странное, что даже себе самому Гарри не верил так же, как Малфою. Он впервые подумал, что и здесь Малфой прав. Что он смог бы написать, вот только… Если Драко останется с ним. Просто будет рядом. — А ты? Какой ты видишь свою будущую жизнь, Малфой? — Меня тут звали во Францию. Вести у них новостную колонку в «Magique de Paris», аналоге нашего «Пророка». Понимаешь, не светские сплетни и скандалы, а самые настоящие новости. Слушай, Поттер, давай махнем в Париж? Говорят, там просто рай для писателей… Не говоря уже о поцелуях… И Гарри кивнул. Париж? Какая разница — куда, если вместе. Заодно и посмотрим, как там улыбается Джоконда. За давно немытым слепым окошком маггловского кабака догорал сумасшедший август. ПОЧТИ КОНЕЦ...