Пластик и сталь

Всю свою жизнь ты пытаешься стать Богом, а потом умираешь. — Чак Паланик.

... июля 2022 года.

Она оседает на простынях, которые стали её домом. Лежит, не способная шевельнуть ногами или руками. В списке доступных функций только моргание и ещё пара-тройка других. С экрана телевизора вещают о достижениях науки. — Сегодня, на открытии первого завода Киберлайф в Детройте, нам удалось поговорить с основателем компании — Элайджей Камски, — его лицо спокойно, и даже пылающее воодушевление долгожданным прорывом не мелькает в антрацитовых зрачках. — Скажите, мистер Камски, правда ли, что вы не единолично разработали андроидов? — Я работал со многими талантливыми людьми. У меня нет образования химика, так что над созданием голубой крови работал другой человек, моя хорошая подруга со времён Колбриджского университета. К моему большому сожалению, она не смогла присутствовать на открытии из-за… Жидкокристаллический мир схлопывается, и в почерневшем экране Лиз как никогда чётко видит своё беспомощное тело. Элайджа стоит в проходе. Стоит на своих двоих — роскошь, ей не доступная. — Сколько мне ещё ждать? — Всё почти готово. Совсем скоро ты покинешь это место. Она изо всех сил старается не дать нездоровой бледности сползти с больничных стен и опасть на скулы, впитываясь в поры. У неё забег со смертью, вопрос только в том, кто добежит до финиша быстрее. И у Лиз со всеми годами работы, поддержкой Элайджи и научно-технической революцией, породившей RA9 (или это RA9 породил революцию?) есть все шансы победить.

—

10 ноября 2038 года.

Вылазка из дома — впервые за долгое время — даёт ей перезарядку. Словно электрические заряды прошивают её с ног до головы, поперёк, крест на крест и ещё неизвестно как. Тёплый электрический свет проходит сквозь Атлантический океан в её искусственных полимерных глазах. Краснощёкая девица в полосатом фартуке отражается в суженных зрачках, когда Элиза поднимает голову. — Кофе и панакейки с шоколадным сиропом, — не слишком обнадёживая её, перечисляет официантка весь перечень меню. — Нет, спасибо. У неё на искусственной коже нет румянца с холода, а внутри нет перерабатывающего пищу органа. Его заменяет биокомпонент, поддерживающий организм в рабочем состоянии. Это могло бы смутить, но официантка слишком уставшая в эти без пяти восемь вечера, чтобы быть придирчивой, а Элиза слишком мастерски умеет быть человеком. За двадцать лет привыкла. Нервное ожидание проходит сквозь неё цифровыми волнами. Пальцы отстукивают неровную дробь на столешнице. Элиза смотрит на старомодные часы, отслеживая движение стрелок. Здесь вообще всё отдаёт тридцатилетней давностью: пузатыми мониторами, полигональными картинками и цветными волосами. Колокольчик над дверью отзывается в пластиковом теле Элизы лёгким мандражом. Она смотрит на гладкое непроницаемое лицо андроида. Прежде он всегда был на орбите, как безликий спутник лейтенанта Андерсона, а теперь он сам — центр. Элиза смотрит на стрелки — ровно восемь. Пунктуально до скрежета зубов. Официантка мерит его взглядом и снова утыкается в экран, очевидно разочарованная тем, что последний посетитель не принесёт прибыли. — Лейтенант Андерсон приносит свои извинения. У него возникли… — андроид заводит приторно-вежливую пластинку. Мнётся какой-то миг, подбирая правильные слова. — Проблемы личного характера. — Проблемы личного характера в виде пятничного вечера, — Элиза невольно дёргает уголком губы. — Но кто я такая, чтобы осуждать. Элиза вроде как даже завидует. Ей самой недоступна ни одна из тех форм медленного человеческого саморазрушения, которые под правильным углом создают впечатление безудержной жизни. Наверное, будь ей доступны наркотики или алкоголь, она бы никогда не стала искать девиантов, чтобы узнать, что делает их живыми. У неё была бы хоть иллюзия жизни. Для недочеловека вполне бы сошла. — Вы хотели о чём-то рассказать? Он садится напротив, складывая руки параллельно на столе. Он вообще весь из прямых линий. Даже глаз режет. Элиза смотрит сквозь окно на засахаренные пустые улицы. Люди боятся андроидов, а андроиды боятся людей. В итоге, все в минусе. — Я слышала, девианты упоминают нечто под названием RA9. — Да, так и есть. Вам известно что-то об этом? Она молчит. Андроиды были созданы, чтобы упрощать жизнь, но сейчас этот RK800 усложняет всё в геометрической прогрессии. Вряд ли она с ним договорится, и даже откровенность и доверие его не подкупят. Так что вместо правды, холодом расползающейся между лопаток, она вдруг произносит: — Мне всё никак не даёт покоя одна мысль. Скажи мне… Взглядом перекидывается на номер модели на куртке, но он никак не произносится, колит язык и кажется совсем уж неуместным. — Коннор, — он спасает подобие беседы от затянутого неловкого молчания. — Скажи мне, Коннор, почему девианты считают себя живыми? — Это простая эмуляция эмоций, — без раздумий чеканит он. Пусть у неё процессор в её голове, но он управляет живым мозгом. Наверное, поэтому она всегда по умолчанию воспринимает себя человеком. В пластиковой упаковке, сломанным, умирающим каждый божий день понемногу, но всё-таки человеком. Стоящим на ступень выше, потому что создатели всегда выше своих созданий. — Знаешь, что делает нас человечными? — Полагаю, чувства. — Одно единственное чувство — страх пустоты. И потому я всё никак не могу понять, откуда у девиантов такой страх смерти? Когда ты не живой, тебя нельзя и убить. Есть ли за той чертой отключения — там, в темноте — что-то иное, что пугает их? Коннор обрабатывает полученную информацию какое-то время, чтобы произнести как-то слишком нетвёрдо для машины, что обязана выдавать только проверенные ответы: — Возможно, девианты получают что-то вроде пристрастия к опыту, чувствам, эмоциям, впечатлениям. Отключение же предполагает лишение всего этого. Как и в случае со смертью у людей. А может, там и вправду только пустота. Люди придумали себе религию, чтобы не бояться этой пустоты. Кто знает, может и девианты в один момент придумают себе что-нибудь, во что можно верить, что будет спасать их от этого страха. А может, уже придумали. — Да, вот только с людьми всё сложней. Андроидов можно переделать, собрать биокомпоненты заново. Но людей нельзя. Люди хрупки, — она сама не замечает, какой горечью отдают слова. Коннор смотрит так внимательно и так выискивающе, что Элиза отворачивается, делая вид, будто этот взгляд не отзывается в ней дискомфортом. — Мы столько всего придумали, чтобы отсрочить неизбежное, а в конечном итоге всё равно стареем, изнашиваемся и умираем. Она, наверное, слишком много времени проводит с Элайджей, впитывая его философские беседы. Но за окном белоснежная тишина, в кафе тепло и пахнет сладковатым кофе, а в этом разговоре ни один из участников не получит желаемого. И хотя Элиза питает какое-то презрение к разговорам с пластиковыми куклами, ей совсем не хочется уходить. Здесь всё мягкое, будто мир из поролона, а у Элайджи в доме всё из технологичного материала, твёрдого, как металл. — Прошу прощения, но какое отношение это имеет к расследованию? — он прерывает нестройный рядок мыслей. Элиза будто приходит в себя. — Разве за этим вы пригласили сюда лейтенанта? — Самое прямое, — поднимается из-за стола. — Но об этом я буду говорить только с самим лейтенантом, а не с… андроидом. Он отзеркаливает её движения, встаёт, цепляясь беспокойным взглядом за её остроугольную решительность. — Мы с лейтенантом Андерсоном ведём это дело вместе. Всё, что вы хотели сказать ему, можете рассказать мне. Элиза снисходительно улыбается. — А если я не хочу? У неё на лице остаётся оттиск «мне наскучило твоё механическое общество». Невысказанный, но не надо быть экстрасенсом, чтобы его увидеть. А с таким внимательным, почти что рентгеновским взглядом, как у него — проблем вообще не возникает. — Ваше пренебрежение к андроидам может погубить чью-то жизнь. Она уже почти у двери, когда слова догоняют её. — Вряд ли. Моя информация касается только одной конкретной жизни. — И чьей же? — Моей. — Тогда вам следует сотрудничать со следствием. Он успевает перехватить её у двери, даже коснуться локтя, когда Элиза резко оборачивается, будто потревоженная гадюка, разворачивающая капюшон. — Эй, не надо мне указывать, что мне делать или не делать. Я разберусь без помощи пластиковых человечков, ясно? Элиза сверлит тёмные радужки глаз недовольным взглядом. Тонкая перегородка воздуха между ними нагревается от химической реакции, в которую вступают её раздражение и его фееричная терпеливость. Коннор нарочно отступает на шаг назад, не вторгаясь больше в её личную зону со своей программой. — Я лишь хотел сказать, что это в ваших же интересах. Она кривит губы, одним движением высказывая своё категоричное «фи» всем его советам. Лицо постепенно разглаживается, Элиза снова ловит волны отчуждённости, вынимает маленькую электронную карточку с номером и отдаёт её андроиду, кажется на секунду почувствовав, как нечаянно соприкасаются их пальцы. Температурные датчики работают исправно — у андроида тёплые руки. — Пусть лейтенант Андерсон со мной свяжется, когда проспится после своих личных дел. Дверь еле слышно хлопает. Элиза поднимает воротник, запахивает пальто. Это всё сплошная фата-моргана: жара, холод, боль, которую она, в отличии от этих кукол, способна чувствовать. Но отчего-то живее её это не делает. Она глядит на припаркованное на той стороне улицы такси, но пересечь улицу не успевает. Чья-то рука сзади хватает её за плечо. Элиза готовится высказать надоедливому андроиду, заигравшемуся в детектива, всё, что думает о нём и о его виде в целом, но рот запаивается чьей-то ладонью. Мир делает кульбит перед глазами, прыгает куда-то назад, оставляя её один на один с капканом чужих рук, утаскивающих её куда-то прочь от освещённой улицы. За секунду до этого, она успевает выпустить воздух вместе с коротким криком: «Помогите!», застывающим в морозном воздухе Детройта.