Здесь

Вайолет уснула прямо там, измученная гневным всплеском энергии. Она была восхитительна. Олаф оставил ее одну, выйдя из комнаты и спустившись вниз. Было темно. Его люди уже ушли. Должно быть, на какое-то время он тоже уснул. Дом казался таким пустым, таким тихим. Олаф бросил взгляд на настенные часы — четыре утра. Значит, он все же заснул. Он пересек комнату, остановившись, чтобы поднять тоненькую книжку, лежащую под столом, которую, без сомнений, кто-то пнул ногой. Он поднял ее, поднеся обложку к слабому свету так, чтобы можно было прочесть название. «Американские и Морские Сказки: Новый Перевод». Олаф нахмурился, перелистнув страницы. Книжка была старая, без сомнений из этой адской библиотеки. У нее такие странные вкусы. Он равнодушно бросил книжку на стол, направляясь на кухню. В доме царил полный кавардак, что не удивительно. В отсутствие Вайолет любые ее труды моментально сводились на нет. Олаф выдвинул стул, плюхнулся на него и схватился за ближайшую бутылку вина. Медленно, он поднес ее к губам, делая затяжной глоток. Было необычайно тихо. Даже по утрам, когда он просыпался раньше нее, обычно ощущалось, что мир не стоит на месте, но прямо сейчас не было ничего, кроме него самого. Олаф раздраженно нахмурился. Он посмотрел на дверную раму: длинные тени не спеша ползли по дереву, а затем снова опускались на стул, где он лениво закручивал вино в бокале. Он должен вернуться наверх, нет смысла сидеть одному в темноте. Это казалось странным, как будто он во что-то вторгся. Олаф сделал еще один глоток. К черту это, в конце концов, это его дом, и он может сидеть в темноте столько, сколько пожелает. Тем не менее, он не мог не пожелать, чтобы Вайолет была рядом с ним — здесь было так холодно, а она была такой удобной грелкой. Она была удобна во многих отношениях: легко переносима, легко выводимая из себя, не говоря уже о том, что была приятна глазу. Да, в сумме она была ему очень удобна. Он привык к ней, к ее резкому тону и вопрошающим глазам. Она так легко вошла к нему в привычку. Ей было комфортно с ним, и он наслаждался этим. Само собой, Олаф не владел ею, но она принадлежала ему, признает она этот факт или же нет. И все же в странном, более широком смысле, девушка, казалось, постоянно ускользала от него, всегда находилась вне его досягаемости, даже когда он крепко держал ее в своих объятиях. Он находил в ней удовольствие и странное партнерство, но сама она не предлагала большего, постоянно скрываясь, выжидая и будучи всегда наготове. Словно по сигналу он услышал, как распахнулась ведущая на кухню дверь. Олаф обернулся: она стояла в обрамлении света с кружкой в руке. — Ох! Извини, ты меня напугал, — Вайолет опустила руку, подлетевшую к ее груди. Олаф приподнял бровь. — Разве ты не заметила, что моя половина кровати пустовала? — Нет, я просто не ожидала… — она умолкла, оглянувшись через плечо. — В любом случае, извини, не буду тебе мешать… Олаф приглашающе выдвинул для нее стул. — Давай, садись. Вайолет нерешительно вошла в комнату, садясь на предложенный ей стул. Олаф указал на ее кружку. — Что там такое? — Чай. Он протянул ей бутылку вина. — Если хочешь заснуть, то попробуй вот это. Неуверенно, она сделала глоток и вернула ему бутылку. Сам Олаф сделал щедрый глоток. — Как я понял, мы больше не в ссоре? Вайолет горько закатила глаза. — Как будто это так трудно понять. — Говоря по правде, так и есть. Мне нужно постоянное объяснение твоих мыслей, сам я никогда их не пойму. Вайолет обернулась, проведя большим пальцем по кружке, но так и не ответила. Олаф вздохнул. — Так скажи мне, в твои привычки входит сидеть в темноте в одиночестве? — Я могу спросить у тебя тоже самое, ведь ты был здесь первым. — Справедливо, хотя ты избегаешь вопроса, — Олаф передал ей бутылку обратно. Вайолет тоже вздохнула, принимая напиток. — Нет, не так часто, как раньше. — Но ты все еще продолжаешь это делать? Вайолет пожала плечами: — Иногда по ночам я не могу уснуть. На самом деле, это не удивительно. Я удивлена, что ты не заметил. — Значит, ты сидишь в темноте и пьешь чай? Девушка посмотрела на стоящую на столе кружку. — Это не так удручающе, как пить вино в темноте и одиночестве. — Не в одиночестве, — Олаф поднял бутылку словно поднимая за нее тост. Вайолет улыбнулась. Ему нравилось, когда она улыбалась. Счастливой женой легче управлять. Олаф сделал глоток и поморщился. Вино и в самом деле дерьмовое. — Лично я предпочитаю утро. Вайолет приподняла одну бровь: — Пить вино в одиночестве менее грустно, когда на часах шесть утра? — Грустно, если ты сама так захочешь. — Ты хоть способен на грусть? Олаф усмехнулся, несколько удивленный. — Что это должно означать? — Что ты едва ли человек. — Могу сказать то же самое и о тебе. — Нет, не можешь, не в той степени, в какой ты себе это представляешь. — В любом случае, к чему все это? К чему этот вопрос? Вайолет посмотрела на Олафа, на его расслабленную позу и сутулые плечи. Было так легко забыть, что он человек, но внезапно, увидев его без сна и в одиночестве, он как будто сразу же стал личностью со своей собственной историей. — Я не знаю, забудь об этом. — Я не такой уж и мертвец, коим ты меня сочла. Думаю, я уже доказал это. Он передал ей бутылку; их пальцы соприкоснулись. Сердце Вайолет забилось быстрее от его слов, но она не выказала своей реакции. — Ты уже пьяна, или посреди ночи ты становишься более откровенной? Вайолет улыбнулась, снова опустив глаза. — Даже ты должен уважать тот факт, что поздние ночные разговоры не в счет. — О, вообще никак? — его бровь подлетела вверх, следуя его саркастическому тону. Вайолет отрицательно покачала головой. — Никак. Поэтому сейчас самое подходящее время для разговоров. — Тогда ладно, — Олаф откинулся на своем стуле, передавая ей бутылку. — Поговори со мной. — Это так не работает. — Нет? Не знал, что посиделки в темноте вызывают так много сложностей. — Они делают людей более откровенными. В сочетании с тем фактом, что большинство людей, которые все еще бодрствуют в пять утра, не трезвы. — Справедливо, — Олаф поднес бутылку к своим губам. Несколько минут они сидели молча. — Я нашел твою книгу, по крайней мере, одну из них. Ее пнули под стол. — О, — Вайолет посмотрела в сторону двери, будто она могла увидеть лежащую там книжку, — спасибо. — Что с твоим выбором сказок? — Мне нравится, насколько темными они могут быть. Олаф мягко кивнул, нахмурив бровь. — Я и не думал, что ты относишься к тому типу людей, которые любят волшебство и жили-они-долго-и-счастливо. — Я не против «долго и счастливо» когда есть предшествующая тому история, — Вайолет посмотрела на свои руки, положив одну из них на стоящую на столе кружку. — В последнее время ты стала читать тоненькие книжки. Вайолет подняла глаза и вопросительно на него посмотрела. — Да? Олаф небрежно пожал плечами. — Просто обычно ты читаешь книги, которые, ну, размером с тебя. — В этом нет никаких причин, просто так уж получается. — Почему ты так много читаешь? Чего ты пытаешься этим добиться? Вайолет сделала паузу, раздумывая над ответом. Тьма поглотила их молчание. — Побега. — Я мог бы выпить за это, — Олаф передал ей бутылку. — Хотя я должен быть оскорблен, что ты пытаешься сбежать от меня, ну да ладно. Вайолет отняла бутылку ото рта, ее верхняя губа стала красного от напитка цвета. Олаф ощутил острое желание поцеловать ее. — Тебе бы следовало. Хотя этот побег не совсем побег, если это имеет смысл. Мужчина нахмурил лоб. — Тогда куда ты пытаешься сбежать? — В «долго и счастливо», — девушка наблюдала за тем, как закручивается за стеклом вино. — И вот, моя дорогая, — он взял бутылку из ее руки, превратив ее слова в тост, — в чем заключается разница между нами. Вайолет уперлась рукой об стол. — А ты? — А что я? — он отнял бутылку ото рта и вернул ей ее обратно. — От чего сбегаешь ты? — А для этого теперь нужна причина? Вайолет пожала плечами. — Я имею в виду, деньги, власть, пленница-жена — у тебя есть все, не так ли? — Я никогда не думал об этом таким образом. — Что еще тебе может быть нужно? — Чего-нибудь простого — денег и власти недостаточно. — И пленницы-жены? — Над этим еще нужно поработать, но я все равно ее сломаю. Вайолет улыбнулась, склонив голову, очевидно, уже ощущая на себе мягкое влияние вина. — Любопытный выбор слов. Сломаю. Как думаешь, сколько еще я смогу продержаться, прежде чем не сломаюсь окончательно? — Откровенно говоря, достаточно долго. Но, возможно, я подобрал неправильное слово. — О? — Да, я имел в виду, — Олаф замолчал, задумавшись, — я заставлю ее подчиниться. Вайолет засмеялась, отдавая ему бутылку. — Неужели? — Да, — Олаф выпрямил осанку, выглядя немного недовольным ее смехом. — Я заставлю ее признать, что я самый смелый и очаровательный муж, на которого она когда-либо могла рассчитывать. — Да, что ж, удачи тебе с этим, — в ее голосе все еще был слышен смех. Он задел его. — Ты сомневаешься во мне? — Я не сомневаюсь, что ты попытаешься, если ты это имел в виду. Хотя я сомневаюсь, что тебе это нужно. Олаф поднял бровь. — О? Вайолет мягко покачала головой, все еще улыбаясь. — Я тебе так наскучу, что ты скорее найдешь мне замену. — Если тебя это утешит, то я вряд ли смогу отыскать того, кто сможет заменить твое непрестанно раздражающее присутствие, даже если у меня будет на то время. — Что ж, благодарю. Она забрала у него бутылку. Их пальцы вновь соприкоснулись, лишь на мгновение. Вайолет резко отдернула руку, замерев. Она тихо поднесла ее к лицу, закрыв глаза и вздохнув. — Что мы делаем? — Муж и жена, бутылка вина, поздняя ночь — тут больше нечего сказать. — Нет, я имела в виду, — она раздраженно провела пальцами по волосам, — что мы здесь делаем? Разговариваем, будто мы друзья. Мы не можем быть друзьями. Олаф поднял вверх бровь. — Это не так. Мы не можем ими быть. Я просто… — девушка затихла, вглядываясь в окружающую ее тьму. Тишина удушала. — Ты все еще продолжаешь бичевать себя из-за собственной морали? — Нет, дело не в этом, — Вайолет не стала смотреть на него, — просто… мы живем вместе, вот и все. По воле случая я застряла под твоей крышей, и это начало и конец этих отношений. Олаф пожал плечами, откидываясь назад и пытаясь проигнорировать поднявшееся в нем ворчливое, обиженное разочарование. — Не думаю, что твои слова справедливы. — Неважно, справедливы они или нет, но так и должно быть. — А иначе что? — Вайолет, наконец, посмотрела на него. Олаф старался держать свой тон ровным. Он не мог позволить себе потерять самообладание прямо сейчас. — Иначе тебе придется признаться мне в своих чувствах? — Это не… — Не правда? Не справедливо? Неважно, что это, но от этого оно не становится менее существенным. Боже, — он поднял бутылку, которую она поставила, к своим губам. — Твое упрямство станет моей смертью. — Это не упрямство… — Ты права, упрямство — неподходящее слово. Извини, что являюсь носителем плохих новостей, но от этого тебе не сбежать, не в этот раз. — Почему же? — ее лицо стало красным от вина и возмущения. — Если ты внезапно стал таким мудрым, то прошу, просвети меня. Олаф всплеснул руками. — Видишь, мы снова ссоримся, и я понятия не имею, почему! Иногда ты просто бесишь, ты в курсе? — Я? — в ее голосе прозвучало оскорбление. — Я та, кто бесит? — Да, ты. — Ты на себя-то смотрел? — По крайней мере, я честен с самим собой. — О, да неужели? Олаф пожал плечами. — Да, и так было всегда. Мои мотивы никогда не были менее чисты. — Тогда признай, что ты скучаешь по мне, что это ты тот, кто испытывает ко мне чувства. Олаф нахмурился. — Ты слишком много читаешь. Вайолет подняла брови. — О, правда? — Да, — он выпрямил осанку. — На случай, если ты забыла, ты здесь по моей прихоти. Ты прекрасный приз, но как ты сказала ранее — это начало и конец этих отношений. — О, правда? — ее тон был пропитан сарказмом. — Все настолько просто? Я всего лишь украшение на твоей каминной полке? — Если ты намекаешь на то, что я держу тебя рядом по сентиментальным причинам, то ты сильно дезинформирована. — О, неужели? Олаф отмахнулся от ее слов. — Это была хорошая попытка, но пришло время перестать проецировать свои собственные проблемы на меня. — И что же это должно значить? Он улыбнулся ей саркастической, жестокой улыбкой. — Мне очень повезло, что ты прекрасна, потому что ты не слишком умна, дорогая. Вайолет сердито встала, резко развернувшись. Олаф схватил ее за руку, тоже встав. Вайолет раздраженно шлепнула его по руке. — Отпусти меня. Ты невыносим, я не могу поверить, что… — Что? Что я тебе нравлюсь? Что ты испытываешь ко мне чувства? Что ты наслаждаешься моим присутствием? Он схватил ее за другую руку, прижав Вайолет к своей груди. Взбудораженная девушка оттолкнула его. — Что я решила, что ты можешь быть менее отвратителен. — Менее отвратителен? — Олаф поднял бровь, все еще улыбаясь. — О, дорогая, когда эти слова исходят от тебя, то это чуть ли не любовное стихотворение. Он отпустил ее. Взъерошенная Вайолет быстро отступила назад. — Не делай из этого то, чем оно не является. — Я пытаюсь, но в прошлый раз, когда ты сказала мне катиться в ад, то все закончилось не только твоими резкими словечками. Вайолет что-то пробормотала себе под нос, не в силах придумать ответ. Олаф продолжил ровным тоном: — Признайся, что в лучшем случае ты двулична. Ты не можешь винить меня за то, что не знаешь, что сказать. — Я буду винить тебя во всем, в чем захочу. Он улыбнулся и снова подошел к ней. Девушка не двигалась, но ее глаза были холодны. — Ты не можешь злиться на меня за то, в чем я не виноват. Признаю, я заслуживаю большую часть твоих обвинений, но это редкий случай, когда я свободен от вины. Ты должна научиться управлять своими эмоциями. — Не читай мне лекций. — Это не лекция, это мягкое руководство. — Мягкое руководство? Ты хоть понимаешь, как претенциозно сейчас звучишь? — Ну же, разве сегодняшней ночью ты не была достаточно сурова? Он провел своими руками вверх по ее рукам, прильнув к ее поджатым губам в поцелуе, в котором не было ни капли юмора. Вайолет стояла напротив него в темноте, не двигаясь и позволяя ему обнять себя. Она наклонилась к прикосновению, скорее уступчиво, чем с энтузиазмом, но ее расшалившиеся нервы были благодарны за добрый контакт. Вайолет разорвала поцелуй, положив голову ему на грудь. Она чувствовала себя такой потерянной. Олаф крепче обхватил ее руками и переместился так, чтобы опустить свой подбородок ей на макушку. Вайолет не двигалась, не отвечала, не хотела наслаждаться его теплом. Было так темно, так тихо, как будто сам дом наблюдал за ними. Девушка закрыла глаза, ощущая себя предательницей. Его пальцы выводили небольшие круги на ее коже. Вайолет вздохнула, не говоря ни слова, чувствуя осуждение за все те сказанные ею слова. Они оставались там, ощущая, как наступающее утро подкрадывается к ним в темной комнате. В конце концов, он ослабил объятия и скольнул пальцами вниз, чтобы взять ее за руку. — Давай вернемся в постель.