Здесь

Вайолет не могла сказать точно, были ли люди Олафа громче обычного. Она беззвучно проскользнула мимо них, сосредоточившись на выполнении своей работы и ни на чем, кроме нее. Труппа больше не обращалась к ней, не кричала ей вслед, не выкрикивала ей приказы, мешающие ее работе. Они не боялись ее, но выглядели неуверенно. Ее присутствие было просчетом, и это их беспокоило. Вайолет не была уверена, нравится ли ей это - ей не хотелось быть предметом их размышлений, в каком бы направлении эти мысли ни были. Их болтовня была наполнена волнительным ожиданием. Олаф сидел на своем месте во главе стола, делая все возможное, чтобы напустить на себя невозмутимый вид, как будто единственной причиной, по которой он еще не отпраздновал свою победу, была безвкусица всего происходящего. Он старался не смотреть на Вайолет слишком уж пристально, но она, как и всегда, не позволяла ему перевести взгляд на что-нибудь другое, эгоистично завладевая его вниманием. Ее лицо было холодным, без сомнения от нервов. Он попытался вспомнить свой первый раз, попытался представить, что она чувствует, но это было слишком далеко, слишком глубоко внутри него, чтобы можно было эти чувства извлечь. Неважно. Олаф протянул к Вайолет руку, когда та проходила мимо него, и погладил ее по руке. Вайолет посмотрела на него так, словно по ее руке пробежала мышь, прежде чем вновь обрести вынужденное спокойствие. Олаф потянул ее за запястье, притягивая девушку к себе. Вайолет, балансируя с тарелками, прижатыми к ее плечам, оттолкнула его. - Кто-то должен выполнить всю работу. Олаф отпустил ее, неохотно, но и не сопротивляясь. Вайолет вышла за дверь, возвращаясь обратно на кухню. Когда Вайолет ушла, труппа нервно обернулась к Олафу. - Так что же дальше? Он повернулся голову к говорящему, на лице которого отразилось сомнение. - Пардон? - После всего этого. Что с ней станет? - Не могу понять, к чему ты клонишь. - Ну же. После всего сказанного и сделанного она вряд ли будет полезна в дальнейшем. Они окружат ее десятками красных флагов*. Олаф посмотрел на мужчину холодным вопросительным взглядом. - То же самое можно сказать и об каждом из нас. - Верно, верно, но по крайней мере у всех нас имеются дополнительные преимущества. Как только мужчина произнес это, то он принял такой вид, словно был готов откусить себе язык за те слова, которым он позволил слететь со своего языка. Олаф, лениво закручивая вино в своем бокале, смотрел на мужчину ледяным взглядом, заставив того вздрогнуть от страха. - Ты решил, что я понятия не имею, что делаю? Возможно, ты думаешь, что можешь сделать лучше? Мужчина неловко заерзал на стуле. Окружающие члены труппы наблюдали, но ничего не говорили. - Нет-нет, вовсе нет, просто я не понимаю… - Ты прав, ты ничего не понимаешь. Так что позволь мне сказать прямо – после того, как она прожила четыре года в этом доме, она в курсе всех наших планов и славных похождений. После того, как она сыграет центральную роль в том, что несомненно станет большой авантюрой, после того, как она завладеет упомянутой ранее информацией, чтобы еще больше поможет нам в нашем деле, вы хотели бы что? Откланяться и передать ее в руки очаровательным волонтерам? Клялась ли она на мизинцах не говорить ни слова? Или мы должны присматривать за ней, по очереди выслеживать ее и так до бесконечности, ведь так намного удобнее, чем когда она приносит ужин тебе в руки? Каков твой план? Пожалуйста, просвети меня, - проговорил Олаф с кусающим сарказмом, наклоняясь вперед и наслаждаясь выражением ужаса на лице мужчины, вжавшегося в стул. - О, наверное, я не подумал… - Нет, не подумал. Постарайся привыкнуть к этому, если сможешь. Олаф окинул взором остальную часть стола, проверяя, остались ли у кого вопросы. Все отвели глаза и начали бурную болтовню, делая вид, что не подслушивали этот краткий разговор. Олаф откинулся на спинку стула; чувство горечи разрушило его ранее приподнятое расположение духа. Что-то в его оправдании заставило его почувствовать себя грязно, как будто он должен был просто выкрикнуть «потому что я хочу ее здесь!» и этого было бы достаточно. Ему не нравилось, что Вайолет была для него инструментом, несмотря на его долгое убеждение в том, что девушка не была для него ничем большим, но и не меньшим. И снова этот защитный инстинкт начал грызть его, пробежавшись по его внутренностям, скручивая их в узел. Олаф нахмурился, глядя на свою выпивку. Вайолет толкнула дверь бедром, поставив бутылки, которые она держала в руках, на стол, прежде чем направиться к Олафу, чтобы пополнить его бокал. Он поднял глаза, с удивлением обнаружив ее рядом. Казалось, он постоянно удивлялся этому. Ей было интересно, сколько времени потребуется, прежде чем он заметит ее пропажу или то, что она заменила себя своей картонной копией. Она пришла к выводу, что сможет купить себе этим, по крайней мере, несколько часов. Словно услышав ее мысли, рука Олафа скользнула по ее талии, не хватая ее, а держа рядом. Вайолет переместила свой вес так, чтобы прислониться к нему, как бы утешая его своим присутствием. Олаф провел по ее талии большим пальцем, отмечая про себя давление ее руки на своем плече. Он протянул ей свой бокал, и она сделала затяжной глоток. Скоро всего этого не станет. Обычно она не стояла рядом с ним так близко и так долго. Олаф старался не думать на эту тему слишком усердно, поэтому он просто наслаждался моментом, но внутри него словно тикала заведенная бомба, угрожая взорваться, раскидав его по всей комнате, если бы не ее нежное прикосновение. Ее было слишком много. Олаф мягко прислонился к ней головой, стараясь не переборщить. Когда в ответ ее пальцы разгладили его пиджак, то это было похоже на отпущение грехов. Как же это странно – быть таким непостоянным. Вайолет ощутила кончиками пальцев ткань его пиджака. Ей не была чужда смерть, и все же, смерть никогда не теряла своей таинственности. Он казался ей призраком, призраком уже предопределенного конца этой истории, сноской в уже закрытой книге. И он ничего не сможет с этим поделать. Несмотря на все его угрозы, он никогда не будет достаточно быстр, чтобы победить. Эта мысль внушила ей некое сострадание. Казалось несколько несправедливым проиграть, даже не зная, что игра началась. Ее замутило от этой мысли – с каких это пор вопросы жизни и смерти стали для нее игрой? Действительно ли у нее имелись моральные основания для такого решения? Ее глаза были кинжалами, вопросительными знаками, лужей черного кофе. Если бы не небольшое тепло в том месте, где она коснулась его, той небольшой области, которая вибрировала от ее похожего на божественное прикосновение, то он поклялся бы, что она больше смахивает на фарфоровую куклу, чем на человека. Даже ее платье слишком уж идеально подходило к ее фигуре. Оно облегало ее, рассказывая секреты ее кожи, спрятанной под одеждой. Олаф отвел взгляд, пытаясь отвлечься на что-нибудь другое. Но что могло отвлечь его от того, как ее губы разошлись, когда она вздохнула. Он представил себе, как она устраивает пожар, а он целует ее перед горящим зданием, заставив ее, наконец, признать, каким могущественным человеком он был. Его рука направилась к ее бедру. Она почувствовала, как он прижался к ней. Для такого равнодушного человека он всегда был подготовлен, постоянно заботясь о том, как он выглядит и какое производит впечатление. Он проявлял бдительность в своих действиях, нормируя ее по мере необходимости. Вайолет бросила взгляд на стол. Было уже поздно, и члены труппы медленно уходили один за другим. Как странно думать о том, что ей больше никогда не придется готовить для них. Это чувство наполнило ее цветущим волнением. Конечно, грязная посуда, разбросанная по столу, была далека от идеала, но все же. В эту ночь Олаф выпил мало, возможно он хотел быть в трезвом уме завтрашним утром. Эта мысль наполнила ее ужасом. Вайолет снова пополнила его бокал, прижимая его к его руке. Олаф принял его с чем-то, что можно было ошибочно принять за благодарность, если бы не сам хозяин эмоции. Болтовня становилась все тише и тише, даже его громкого голоса не хватало, чтобы развеять мягкую сонливость, которая появилась вместе с поздним часом. Наконец последний член труппы ушел, исчезая в темноте ночи, когда до восхода солнца осталось всего пару часов. Вайолет не хотелось спать; все казалось таким новым, таким четким от осознания того, что каждый из этих моментов происходит в последний раз. Она не двигалась, не желая растрачивать секунды.