Разбуди меня

      — Вы же понимаете, герр Миттхард, что это строжайшая тайна?       — Герр Гилберт, это... Это беспрецедентный случай! Об этом просто необходимо написать в научном трактате!       — Напишете, обязательно напишете. Только позже, когда можно будет объявить о нашем исследовании.       «Если о нём вообще можно будет объявить...»       Лингвист Освальд Миттхард, довольно молодой мужчина с вечно всклокоченными волосами и бурной жестикуляцией, с жаром вцепился Маркусу Гилберту в руку, пытаясь заглянуть ему в глаза.       — Вы ведь зачем-то вызвали меня, герр Гилберт, — тараторил он, тряся его руку. — Сказали, что без моей помощи тут не обойтись.       — Верно, герр Миттхард, — кивнул тот, мягко пытаясь высвободиться. — Особенно пригодятся ваши знания в области старотуксонского наречия.       Вкратце Гилберт ввёл учёного в курс дела. Рассказал о том, как белый человек просто открыл глаза и лежал, судорожно дыша, а затем начал хватать ртом воздух, задыхаясь. На помощь ему устремились врачи-андроиды — людям заходить было строго запрещено из-за риска занести вирусы. Наконец, человек смог дышать. Его глаза бешено бегали из стороны в сторону, пока не закатились и он не потерял сознание.       — Ну и... Собственно, при чём тут тогда я? — изумился Миттхард, с трудом скрывая любопытство и нетерпение.       — Когда человек пришёл в себя, он заговорил на языке, крайне схожим с древнетуксонским наречием. Только вы можете понять его... и даже поговорить с ним.       Кажется, Миттхард опешил от этой новости, но тут же пришёл в себя и торопливо заговорил:       — Герр Гилберт, так чего же вы ждёте?! Ведите меня к нему!       Сгорающего от нетерпения специалиста по туксонским языкам остудили струёй дезинфекции и упаковали в плотный костюм с непроницаемой маской.       — Меры предосторожности, — пожал плечами Гилберт.       Только тогда герра Миттхарда впустили в комнату с одной-единственной кроватью. На ней лежал белый человек. Он уже мог дышать самостоятельно, хоть и с лёгким хрипом, но грудь его вздымалась медленно и размеренно. Двигались только его глаза — ссохшимися конечностями он не мог бы пошевелить даже усилием воли.       Несмотря на ужасающую худобу, было видно, что человек имел широкую кость и когда-то мощную челюсть — его подбородок даже можно было бы назвать волевым. Прямой нос, низкие густые брови, слегка впалые глаза, выделенные скулы — так изображают романтики таинственных людей с севера, якобы живших много веков назад и погибших под ледником.       И волосы его — истинно серебряные, не седые, в этом Миттхард мог поклясться — клубились на подушке.       Губы человека скривились, задвигался выделенный худобой кадык. Наконец он не сказал, а именно выдавил:       — Ты... Кто ты... В доспехах?..       Миттхард было удивился, но тут вспомнил, что заключён в серебристый костюм с затенёнными очками маски.       Человек действительно говорил на языке примерно десятых столетий. Впрочем, речь была слишком отрывистой, чтобы сказать наверняка, но уши Миттхарда не обманывали даже через непроницаемый костюм.       — Не бойся. Ты там, где хорошо.       — В Вельхáме? — едва слышно произнёс сребровласый.       «Он считает, что он в мире мёртвых. Я не знаю, что сказать ему. Что не разочарует его...»       — Да. Будь спокоен.       Серые глаза медленно закатились.       — Где же люди севера?..       Он лежал так, с закрытыми глазами, ничего не говоря. Дыхание стало рваным, а по щеке скатилась единственная слеза — лишь глаза за всё время долгого сна остались влажными и живыми.       — Моя нить... Мой путь окончен... — произнёс человек одними губами, а Миттхард умел читать по губам.       — Твой путь ещё не завершён. Ты всё ещё нужен в Среднем мире.

***

      Освальд Миттхард вышел скоро, срывая маску сразу же, как очутился вне стерильной зоны.       — Что он сказал? — накинулся с вопросами Хенрик, как раз явившийся к тому моменту, как Миттхарда впустили в комнату к сребрянноволосому человеку.       — Это мой студент, Хенрик Вайсберер, — поспешил вмешаться Гилберт. — Хенрик, это...       — Освальд Миттхард, — он сдёрнул перчатку и быстро пожал юноше руку. — Что ж, он считает, что попал в свой мир мёртвых, именуемый Вельхамом. Он посчитал, что я — страшный пришелец в доспехах, и сказал лишь, что не видит вокруг света и... «людей севера», он назвал их так.       Гилберт и Хенрик переглянулись.        «Когда в старом андроиде мне примерещился северный человек, он тоже звал людей севера...» — нервно сглотнул Хенрик, стараясь не выдать своё волнение.       — Вельхам? — первым оживился Гилберт. — Но это же мир мёртвых согласно вере северного народа, считающегося лишь легендой. Было ли такое вообще и верил ли в это кто-то — неразгаданная тайна без каких-либо документальных подтверждений...       — Эта вера была языческой. — Миттхард с удовольствием избавился от костюма. Его тут же подобрал услужливый андроид и мягко исчез из кабинета. — Она сгинула вместе с народом, которому принадлежала.       — Тогда интересно, почему этот древний учёный говорит о нём, — развёл руками Хенрик. — Неужели это было и его верой тоже?       — Тогдашние «учёные» — это колдуны, и у них не было веры, никакой, — отрезал Миттхард. — Только в тёмные силы да Троезло, которому они служили и продавали душу. Я не совсем понимаю, почему первое, что пришло ему на ум, было именно миром мёртвых у северных язычников.       — Мы нашли его во льдах на севере, — сказал Хенрик. — Быть может, он ударился в веру, почувствовав, что его час приходит? Каждый в такие моменты хватается за ниточку.        «Этот серебряноголовый что-то говорил про нить...» — промелькнуло в голове у Миттхарда, но Гилберт отвлёк его вопросом:       — Герр Миттхард, скажите, как у вас идёт дело с экспресс-обучением языкам?       — О, прекрасно! — Лингвист оживился и снова стал жестикулировать. — Моя подопечная уже освоила три. Планирую ещё парочку.       — Не торопитесь, герр Миттхард, — Гилберт сам положил руку ему на плечо, — мне кажется, сейчас ей было бы достаточно только одного.

***

      Вера жила на территории бюрнского исследовательского института, сколько она себя помнила. Она всегда и во всём была умницей и являлась настоящей гордостью лингвиста Освальда Миттхарда, вложившего в неё уйму времени и сил. Он боготворил её, обращался с её ловким и умелым телом так, словно трогал живую богиню, и только его внимание не вызывало у Веры отторжения.       Ко всем остальным учёным она его неизменно испытывала, несмотря на то, что в действительности была не должна.       Она знала, в чём заключается женское предназначение — это вбили ей в голову с самого её появления на свет. Своей «семьёй» она всегда считала герра Миттхарда, его ассистентов и коллег, но с последними отношения становились всё более изнуряющими именно поэтому: женщина должна была радовать других. Обязательно и непременно. Веру звали, когда кому-то хотелось отдохнуть, и что она только не делала: рассказывала смешные истории, почёрпнутые из всемирной Сети, танцевала (над пластикой пришлось немного поработать) и даже пела.       И когда герру Миттхарду пришлось уехать в Свартевал по срочному вызову, Вера впервые ощутила... что-то, что она определила как «страх». Она осознала его, когда в самый первый раз её схватили за идеально уложенные волосы и бросили вниз лицом на лабораторный стол — тогда Вера лишь краем сознания отметила, что в короткую юбку в отсутствии герра Миттхарда её наряжают неспроста.       Других женщин в лаборатории не было, и все голодные взгляды всегда обращались к ней, когда она пробегала по коридору, поднося кому-то обед или документы. Она чувствовала их затылком и безошибочно определяла, кому они принадлежат. Самым ужасным было то, что наиболее сальные шуточки и елейные взгляды она отмечала у женатых сотрудников среднего возраста, которых дома ждали жёны и дети — с ними они всегда сюсюкались по телефону и говорили, как сильно скучают. И только теперь Вера понимала, почему они только смотрели и перешучивались, и то вполголоса — дело было в Освальде Миттхарде.       Он жёстко пресекал всяческие попытки уединиться с Верой и контролировал её пребывание в компании учёных, когда они звали её развлечь их. Танцевать и петь — пожалуйста, но при попытке намекнуть на что-то большее лингвист зверел и грозился выговором. Вера оставалась недоступной им, и они злились — на герра Миттхарда, а следом — и на неё саму.       Со временем Вера проанализировала обстановку и поняла: проблема была в её «идеальности», которую в ней культивировала вся лаборатория. Вера видела других женщин — в фильмах, в Сети, на фотографиях — и знала, что далеко не все из них так красивы, как она. Многие стремились — не все добивались; остальные, напротив, боролись с уничижающим явлением, как могли — Вера видела их записи в социальных сетях о том, что красивым может быть совершенно любое тело.       Только все они были где-то там, по ту сторону лабораторной ограды, а Верин мир был здесь, среди высокоточных приборов, изучающих нервную систему, деталей новейших роботов и учёных, которым не чуждо ничто человеческое, даже если кажется совсем наоборот. «Ты же создана, чтобы радовать нас!» — повторяли они раз от раза, с такой странной, деланной заботой гладя её по плечам, трогая грубыми пальцами нежную, идеально ровную кожу на лице. И ведь не сказать, что они были не правы — сколько Вера помнила себя, она всегда это слышала, в том числе от Освальда Миттхарда. Единственного человека, который терпеливо учил её всему и не глядел ей куда-то ниже её лица, пока разговаривал с ней. Но даже он не мог отрицать истинного предназначения женщины.       А ведь у него тоже где-то там, за всё той же лабораторной оградой, была жена... Далеко не красавица — Вера видела её фотографию у герра Миттхарда в кабинете. И он любил её, кажется, по-настоящему.       И Веру любил, но по-своему — как своё лучшее творение. Назвал он её почему-то вэнским именем, и точно так же по-вэнски писалось слово, обозначающее как доверие к человеку, так и глубокую убеждённость в том, что где-то на небе есть высшее существо, управляющее судьбами людей. Вера пока не очень понимала, как это, хоть и видела, что в особо трудных ситуациях все учёные до единого возводили глаза к потолку и проговаривали тихо: «Спаси нас, Триединый!» — и вроде как становилось легче.       Вера знала и про Триединого, и про пророков с востока, и про давно забытых суровых богов севера, но не испытывала потребности обращаться к кому-нибудь из них.       Хотя сейчас она подумывала о том, что любая другая девушка могла бы в ситуации, подобной той, в которой оказалась она, взмолиться: «О Триединый, спаси меня, грешную!».       ...Вера вновь очнулась без памяти о том, что случилось прошлым вечером. Её воспоминания заканчивались моментом, когда она заходит в полутёмный кабинет младшего ассистента — а дальше всё, темнота, пропасть в памяти. С ней это случалось не в первый раз, пока герр Миттхард отсутствовал далеко в северной Туксонии, в Свартевале, и всё, что она помнила, — это разные комнаты и закоулки огромной многоуровневой лаборатории, взволнованные голоса и нервные смешки: «Ничего, ничего, потом всё равно не вспомнит!». Вера не вспоминала — но догадывалась.       Она встала с плоской лежанки (она слышала, что на таких спят для улучшения осанки) и прошлась по своей комнате — пустой, с белыми стенами и окном с белыми же шторами, которые, впрочем, оставались непроницаемыми для солнечного света.       Раздался сигнал у двери, и рефлекс сработал безошибочно — Вера повернулась на звук. Дверь отъехала в стену, и в комнату бесцеремонно вошёл старший ассистент герра Миттхарда. Вид у него был несколько ошалелый.       — Тебя вызывают в Свартевал, — сообщил он.       Когда его взгляд упал на Веру, стоящую посередине комнаты полностью обнажённой, лицо его стало ещё более обалдевшим.       — В Свартевал? — певуче переспросила Вера.       — Поручение от герра Миттхарда. Я сам в шоке. Он указал, чтобы ты взяла его машину с автопилотом и немедленно отбыла из Бюрна.       — Я поняла, — кивнула Вера. — Нужно одеться и собрать вещи.       — Ах да... — пробормотал ассистент, копаясь в бумагах. — Герр Миттхард указал, чтобы ты надела тот самый белый брючный костюм и на голове сделала пучок.       — Я поняла, — снова кивнула Вера и на этот раз улыбнулась.       Ассистент не уходил. Он смотрел, как Вера открывает незаметный посреди белой комнаты такой же белый комод и достаёт оттуда нижнее бельё. Брючный костюм дожидался её в стенном шкафу вместе с платьями с очень глубоким декольте.       — Вера... — начал он, безотрывно следя за ней. — Тебя могут забрать надолго...       — Возможно, — отозвалась она, ловко складывая вещи стопочкой.       — Тут все будут по тебе очень скучать, — сказал он чуть увереннее.       — Полагаю, — с улыбкой ответила Вера, наклоняясь, чтобы достать из нижнего ящика комода сумку для вещей.       Тут ассистент метнулся к ней, мимоходом швыряя бумаги на комод, и обхватил Веру за талию одной рукой. Другой же упёрся ей в лопатки, не позволяя разогнуться.       — Вера, ну в последний раз, — прошептал он. Дыхание его было рваным. — Всё равно мы долго тебя не увидим... Ну давай же, подари мне немного радости напоследок! Я так мечтал тоже однажды сделать это с тобой... На прощание, Вера, ну чего ты...       Память пыталась восстановить события прошлого вечера, но не получалось. Но более ранние воспоминания, почему-то пробудившиеся, подсказали ей, что с ней пытаются сделать и что то, что будет дальше... не так уж и страшно. Особенно если она не станет сопротивляться.       Что она, в общем-то, потеряет?       — Хорошо, — согласилась она и расслабила спину, позволяя согнуть её ещё сильнее.       Её тело образовало прямой угол. Вера видела, как ткань штанов стоящего сзади ассистента пошла складками, когда он с чередой резких рваных вдохов рванул застёжки, чтобы их приспустить.       — И что не нравится этому Миттхарду, — тихо приговаривал парень, заставляя Веру подаваться вперёд, чуть не стукаясь макушкой о шкафчики комода, и назад, к себе. — Вырастить такую красавицу и не дать её никому...       Вера чуть приподняла голову и увидела небрежно брошенные бумаги, которые принёс ассистент. Читать, качаясь туда-сюда, было неудобно, но Вера всё-таки сфокусировала зрение и выхватила несколько слов из фразы, наполовину закрытой уголками набросанных друг на друга листов: «Эксперимент... не сообщать сотрудникам... человек...».       Эту мысль Вера — непонятно, зачем — старательно припрятала в самом укромном уголке своей памяти.

***

      Тем же утром, выйдя на улицу в том самом элегантном белом брючном костюме, Вера села в машину и лёгким движением аккуратного пальчика запустила автопилот. Автомобиль помчал её по второму ярусу магистрали Бюрн — Свартевал.       Вера не выдержала и всё-таки позвонила Миттхарду. Она поймала себя на том, зачем она это делает, слишком поздно — и действительно не знала, что хотела ему сказать после случившегося. Уж точно не об этом.       — Верочка! Милая моя, зачем ты звонишь сама? — Наушник-«капелька», спрятанный глубоко в ушном отверстии, снова назвал её очень по-вэнски голосом герра Миттхарда. — Твою машину и так отслеживают, и я прекрасно знаю, когда ты прибудешь.       — Но я решила позвонить, — певучий голос Веры не выдал обиды. — Почему нет?       Наушник «вздохнул».       — Не надо ничего делать самой, — произнёс Миттхард устало.       — Но... почему?       Похоже, лингвист не ожидал такого вопроса, потому наушник помолчал.       — Верочка, послушай...       Вдруг она расслышала через лёгкое шипение шаги, и голос Миттхарда резко сделался стальным:       — Ты прибудешь через два с половиной часа. И больше не звони сама.       Наушник замолк. Вера смотрела на стремительно меняющийся за окном пейзаж — автомобиль гнал под двести километров в час — и раздумывала, чем была вызвана столь резкая перемена в тоне герра Миттхарда. Кто-то подошёл — ну и что? Он всегда говорил с ней как с родной дочерью. Что случилось?       «Ну что ж, возможно, именно сейчас у меня будет шанс показать, на что я по-настоящему способна, — подумала Вера наконец. — Может, дядя Осви поручит мне что-то, чем я смогу действительно гордиться».